— Плохо. Михаил Игнатьевич, посадник наш, обречён. Вече вот-вот его снимет, и тогда Белозёров заберёт город под себя. Первое, что сделает этот купец — попытается дотянуться до Веверина. Еремей не успокоится, пока не раздавит его.

— А Сашка что на это?

— А что Сашка… — капитан горько усмехнулся. — Работает. Трактир свой открыл, какую-то доставку хитрую придумал. Он всё прекрасно знает, но лишь отмахивается: мол, буду работать, пока работается. Ведет себя так, будто это не его завтра должны в кандалы заковать.

Панкрат задумчиво смотрел на кошель, согретый чужим телом. Человек стоит одной ногой в могиле, над ним занесен топор, а он отдает целое состояние на лечение чужих крестьян.

— Дурак, — негромко, но веско произнес священник, а внутри дёрнуло что-то за душу. — Святой дурак, каких поискать. Себя не бережёт совершенно.

Он с кряхтением поднялся из-за стола.

— Ты когда обратно выезжаешь?

— На рассвете. Надо успеть вернуться в город до того, как начнется вся эта катавасия.

— Тогда спи, капитан. Утро вечера мудренее.

* * *

Отправив Ломова спать, Панкрат остаток ночи провёл в выстуженной часовне, стоя на коленях перед потемневшей от времени иконой Архистратига Михаила. Пламя единственной свечи билось, отбрасывая на бревенчатые стены рваные тени, похожие на взмахи крыльев небесного воителя.

Заученных молитв бывший сотник не читал. Он просто смотрел на свои испещренные старыми шрамами руки и вел разговор с Тем, кому служил всю жизнь.

— Двадцать лет, Господи, — проронил священник в стылую пустоту. — Двадцать лет я вытравливал из себя цепного пса, вымаливая прощение за каждую пролитую каплю чужой крови. Ты даровал мне тишину в этой лесной глуши, позволив забыть лязг железа.

Панкрат сглотнул подступивший ком, вскинув взгляд на суровый лик святого, попирающего копьем дьявола.

— А теперь Ты сам приводишь ко мне парня, в котором настоящего света больше, чем во всех золоченых столичных храмах. Праведника, отдающего последнее ради чужих жизней. И тут же бросаешь его на растерзание алчной городской мрази. Зачем? Неужели лишь для того, чтобы в очередной раз проверить мою покорность?

Священник с силой оперся о ледяной пол и медленно поднялся. В груди, там, где два десятка лет тлело смирение, сейчас неумолимо разгоралось давно забытое пламя ярости.