— Он уже бьет, — парировал я. — И бьет исподтишка, потому что открыто на меня пойти не может. Но после истории с лисом и провала на рейде его авторитет затрещит по швам. Если мы сделаем все быстро и четко, он не успеет собраться для серьезного удара. А если и сорвется и ударит открыто… — Я посмотрел на свои руки, сжал кулак. Сухожилия напряглись под кожей, но движения были плавными, без рывка. — У меня теперь сил хватит, чтобы принять его удар и сломать ему руку. В прямом смысле.

В кабинете наступила тишина, нарушаемая только потрескиванием лампы. Червин смотрел на меня долгим, взвешивающим взглядом. Искал следы сомнения, мальчишеской горячки, незрелой бравады. Не нашел.

— Ладно, — выдохнул он наконец, проводя ладонью по щетине на щеках. — Будет по-твоему. Я сегодня же поговорю с определенными людьми. Через пару дней весь Мильск будет знать, что Александр Червин набирает себе личный отряд. И что двери открыты для всех, кто хочет силы и роста. Без оглядки на прошлые косяки.

— И что отбор будет жесткий, — добавил я. — Я беру не всех подряд. Только тех, кто действительно чего-то стоит. От своих прошлых критериев я не отступлю.

— Это только подогреет ажиотаж, — кивнул Червин, и в его глазах мелькнул огонек азарта. — Все захотят доказать, что они — лучшие. Хорошо. Работаем. Ты готов к тому, что под твоими дверями начнут толпиться просители, как нищие у храма?

— Готов. Тем более я все равно не станут их принимать лично. Ладно, спасибо еще раз, Иван Петрович. Пойду, поговорю со своими ребятами. Им тоже нужно знать новый план.

*

Из кабинета Червина я прошел вглубь здания, мимо кухни. Оттуда несло запахом жареного лука, тушеной баранины и черного хлеба — готовили обед для своих. Поднялся на второй этаж.

В «Косолапом мишке» в теории предполагалось и заселение гостей, что позволяло завозить в трактир куда больше материалов и всякого скарба, не привлекая внимания. Но по факту почти все комнаты были заняты бойцами банды, по тем или иным причинам.

Вот и сейчас самая большая комната была оккупирована ребятами из моего отряда. Остановившись у двери, прислушался. Из-за нее доносились приглушенные голоса, смех, затем чей-то возглас: «Да брось ты, сюда не влезет!» и глухой удар кулаком по дереву. Я толкнул дверь.

Комната оказалась просторной, с не слишком высоким потолком, но зато несколькими окнами. Вдоль двух стен стояли койки, посередине — большой грубый стол, за которым и сидели мои ребята. Они играли в карты на столешнице, испещренной надрезами и пятнами.

Когда я вошел, все замерли, карты в руках застыли. Потом стулья заскрипели, отодвигаясь.