Воздух дрожал, и в этой дрожи чувствовалась сила, от которой у меня волосы на затылке встали дыбом. Хусни стояла напротив Амира, и её глаза светились белым, словно выжженные бельмом, без зрачков.

— Ты думал, что сломал меня, — процедила сквозь стиснутые зубы Хусни, и голос её звучал странно, будто говорили сразу двое: одна — та, что стояла перед нами, и другая — та, что жила где-то глубоко, в выжженных недрах её сознания. — Ты просил меня подчинить их всех для тебя. Ты умолял меня сделать из них послушных псов. Я дала это тебе. Ты хотел владеть мной, и я позволила. А потом ты сжёг мне мозг, чтобы я не могла отменить своё же приказание!

Я слушал её слова и понимал, что слышу голос безумца. Это было жутко, то, что она говорила.

Амир попятился. Его лицо, ещё секунду назад спокойное, исказилось гримасой ужаса.

— Это ты, — прошептал он. — Это всё делала ты! Ты сама! Не надо перекладывать на меня свои безумства!

Под конец он уже кричал, не то от страха, не то от злости.

— Я, — кивнула Хусни. — Я дала тебе всё. А ты взял и выбросил меня, как ненужную вещь. Отравил мозг, чтобы он сгнил от каты.

— Вспомни, дура! Ты сама этого хотела! Я лишь помог!

Но Хусни его словно и не слышала. Она и впрямь была невменяема.

Может быть, зря мы накормили её листьями и вернули в сознание?

Она наступала на Амира, продолжая говорить:

— Но ты забыл, Амир. Система даёт силу. А сила не умирает. Она ждёт. Копится. И возвращается. Эта сила может поднять мертвеца, не то что безумца.

И вдруг она расхохоталась. Смех этот был ещё более жутким, чем слова.

Я слушал разговор двух сумасшедших и пытался уложить в голове услышанное. Хусни создала армию Амира. Не он — она. Она подчинила людей, сделала из них преданных последователей. А чтобы она не смогла отменить своё же приказание, Амир выжег ей мозг, заставил жрать листья ката, пока сознание не превратилось в пепелище.

Чёртовы сумасшедшие! Не люблю менталистов!