— После каждого ребенка — влажным платом оботру лжицу, сухим сниму влагу. Губы ребенку — отдельным чистым. Все платы сразу в щелок. — он едва заметно улыбнулся. — В конце концов, если младенец срыгнет на плат, никому не придет в голову говорить, что плат освящен, поэтому и стирать его не надо. Так и здесь.

Была бы моя воля, я бы его расцеловала. Но не поймут.

— Спасибо вам, отче.

Он снова едва заметно улыбнулся.

— Матушка велела взять больше платов, — добавил он. — Сказала: Анна Викторовна иначе сгрызет собственные перчатки и мою совесть заодно.

Я кашлянула.

— Матушка преувеличивает.

— Разумеется. Но я все же решил, что запас карман не тянет.

Он помолчал.

— Я бы хотел, чтобы вы нанесли мне визит, Анна Викторовна.

— Духовнику или Павлу Покровскому?

— Есть разница?

— Если поеду к духовнику — я постараюсь быть честной. Если к Павлу Покровскому — осторожной. Выбирайте сами, батюшка.

— Возраст у меня уже не тот, чтобы разбираться на части. — он посерьезнел. — Священник не снимает сана, когда говорит с человеком о делах насущных. А человек не перестает быть человеком, когда надевает епитрахиль. Я не стану требовать от вас исповеди в гостиной. Но и делать вид, будто мне достаточно разговора о приюте и милосердии, не обещаю.

— Я вас услышала, отче. — кивнула я.

— Вот и славно.