— Разбивайте лагерь, — сказал я, не оборачиваясь. — Мы остаёмся здесь. И пусть никто не трогает это тело, пока я не прикажу.

Люди зашевелились, застучали топоры, заскрипели телеги. А я подошёл к телу друга и коснулся его оружия — оно было тёплым. Может, от солнца. Может, от того, что душа Торгрима всё ещё была где-то здесь, поблизости.

— Ты сам был сталью… — прошептал я другу. — Тебя нельзя было согнуть или сломать… Ты стоял до конца и в итоге сам пошел на перековку в пламени… Удивительная ирония судьбы, старый друг… Удивительно горькая…

Ветер шевелил пепел, поднимал его в воздух, кружил над моей головой. Я закрыл глаза и вспомнил, как Торгрим ворчал, когда я приносил ему новые чертежи. Как он потом возвращался с готовым изделием и смотрел на меня с гордостью, скрытой за напускной суровостью. Как он подарил мне сакс своего сына — тот самый, который теперь висел на моём поясе.

— Он умер, как герой, конунг. — раздался за спиной голос Эрленда.

Подмастерье стоял в нескольких шагах и тщетно утирал ладонью бегущие слёзы. За его спиной примостились другие ремесленники. Они со скорбью глядели на Торгрима, еле сдерживая эмоции.

— Иначе и быть не могло, — ответил я, проглатывая комок в горле. — Торгрим не смог бы умереть иначе. Поэтому мы устроим ему великие похороны. Такие, каких он и заслуживает. А на этом месте заложим памятник. Чтобы каждый, кто придёт сюда, знал: здесь пал герой. Здесь пал тот, кто не сдался. Здесь пал первый ярл этих горных пиков — тот, кто строил, а не разрушал! Великий ковщик… Великий мастер… Великий друг…

Эрленд ударил себя кулаком в грудь.

— Мы это обязательно сделаем, конунг. Память о Торгриме останется с нами навсегда!

— Вот и славно! А теперь собирайте всех ремесленников. Пусть соберутся у костра. Есть разговор…