— Ааааа… Вы об этом. Если внутренние органы целы — поднимем на ноги. Ребра точно сломаны, зрачки ни на что не реагируют… Гарантировать ничего не могу, товарищ капитан, но сделаю всё, что в моих силах.

Тимошин развернулся и побежал вслед за санитарами, которые потащили носилки в госпиталь.

Котов закурил, подумал несколько секунд, затем позвал Сидорчука и бойца, который прибыл с нами.

— Значит так… Оба остаетесь здесь. От раненного не отходить ни на шаг. Охранять как зеницу ока. Внутрь пускать только Тимошина. Если кто посторонний сунется, даже с генеральскими погонами или мандатами из Москвы — стрелять на поражение. Ясно? До моего личного распоряжения.

— Есть! — кивнул Ильич без лишних уточнений.

Он тут же нырнул в кабину, вытащил свою винтовку и направился ко входу в госпиталь. Молоденький сержант двинулся вслед за Сидорчуком.

— Машину оставляем здесь, — скомандовал капитан, бросив взгляд на нашу изгвазданную в грязи «полуторку». — Карасев, Соколов — за мной. До Управления минут пять-семь ходу. Бегом!

Спорить никто не стал. Мы сорвались с места и рванули прямо по темной улице.

Бежать трусцой с растревоженным плечом — то еще удовольствие. Рана отдавалась тупой, дергающей болью при каждом шаге, но я стискивал зубы и старался не отставать от Котова с Карасем. В итоге оказались мы возле Управления гораздо быстрее, чем прикидывал капитан.

Внутренний двор бывшей школы напоминал растревоженный муравейник, в который с размаху сунули палку да еще и провернули пару раз для верности. Десятки машин, снующие туда-сюда вооруженные бойцы комендантских взводов, рычание моторов, резкие команды, перекрывающие гул. В общем, рабочая обстановка. Только еще ощутимо сдобренная тревогой и ожиданием.

Стоило нам остановиться напротив входа, в нашу сторону тут же двинулись двое.

Впереди вышагивал Белов. Лицо Никиты Львовича было землистого цвета, с глубокими тенями под глазами. Генерал по-моему готовился похоронить свою последнюю нервную клетку.

А вот семенящий рядом с ним полковник Литвин, напротив, выглядел подозрительно спокойным. Желтушный всеми силами изображал на лице скорбь и праведный гнев, но в его взгляде, который он упорно пытался спрятать, я заметил торжество. Думаю, Литвин по нашим не самым счастливым лицам и отсутствию Савельева сообразил, что все пошло куда-то не туда. Возможно даже подумал — Савельев мертв.