Третье правило диверсанта: никогда не оставляй за спиной живых врагов! (полковник Илья Григорьевич Старинов).

Тишина. Звенящая. Густая. Словно вата в ушах.

Свет. Белый. Режущий. Бьет по глазам даже сквозь сомкнутые веки.

Соленый вкус крови во рту.

Я дернулся.

Тело не слушалось. Будто чужое. Будто мешок с костями, который забыли завязать.

Запах. Сладковатый, тошнотворный запах палёной плоти. И что–то еще. Едкое, знакомое до дрожи.

Я попытался сглотнуть. Горло драло, как наждаком.

Взрыв. Был взрыв.

Я бросал гранату. Или мину? Да. Самодельный «фугас» на базе противотанковой «тээмки».

Блиндаж.

Там был блиндаж. Бетонный. Заглубленный. Как сказал «Батя» — «Крепкий орешек». Словно заговоренный.

Артиллерия не взяла. Снаряды вздымали черные фонтаны земли, перекопали всё вокруг на сто метров, но несколько прямых попаданий перекрытие выдержало. И гарнизон этого чертова «Орешка» встретил нашу пехоту пулеметным огнем.

Тогда пошли мы. Штурмовая группа. Я и еще двое.

«Ящер» полз первым. Молодой рыжий парень, из–под Воронежа. Вечно жевал спичку и улыбался, даже когда пули свистели. Он не дополз каких–то тридцать метров. Одиночный выстрел. Снайпер работал откуда–то слева. Пуля вошла под шлем. С глухим страшным звуком. Я видел, как он дернулся и замер. Спичка выпала изо рта. Упала в грязь.

Мы оттащили его за ноги в ближайшую воронку. В горячке боя адреналин в крови зашкаливал, я почти не чувствовал веса его тела.

«Бест» — Вовка Бестужев, командир нашей тройки — сплюнул и, прижав тангенту рации, сказал только одно слово: «Прикройте».

Наши ударили всем, что было, заставляя врагов прижаться к земле. Дело оставалось за малым — добежать. Всего–то ничего — тридцать метров. Целых тридцать метров…

Я схватил «фугас» собственного изготовления — корпус от старой противотанковой мины «ТМ–62» с запалом от «Ф–1», проволочные ручки для переноски. «Бест» взял второй «фугас».

Мы побежали.