Руки опустились.

Я смотрел на наших. Они были в старинных гимнастерках. Без бронежилетов, без разгрузок, без шевронов на рукавах, без липучек. Но смотрелись в своем обмундировании совершенно естественно, органично, не как ряженые

Осознание происходящего ударило под дых. Резко. Жестко. Больнее, чем прикладом.

Это не мой «укреп». Это не моя война. Это не мое время.

Как только схлынула горячка рукопашной, я обратил внимание на удивительную легкость во всем теле. Странную, пьянящую… Я стоял, слегка покачиваясь, среди трупов в серых мундирах, и вдруг осознал — ничего не болит. Совсем. Даже подвернутая лодыжка перестала беспокоить.

Это было неправильно. В моем возрасте после такого боя, «акробатических упражнений» на танке, стрельбы из станкача, рукопашной, борьбы «в партере» с тем здоровенным немцем, тело должно ныть и скрипеть, как несмазанная телега. Позвоночник — особенно поясница — должен напоминать о себе тупой, изматывающей болью. Колени — хрустеть.

А я сейчас не чувствовал ничего. Вообще ничего!

Я поднял руки и впервые за этот час внимательно их рассмотрел. Ладони. Тыльную сторону. Пальцы.

Это были не мои руки.

Мои — все в шрамах. Белые рубцы от мелких порезов и коричневые пятнышки заживших ожогов — следы многочисленных мелких «производственных» травм.

Эти руки были молодые. Кожа грубая, с въевшейся в поры грязью, но без единого шрама. Пальцы длинные, с обломанными ногтями и свежими ссадинами на костяшках.

Я судорожно задрал левый рукав гимнастерки. Ткань жесткая, неподатливая, пропитанная потом и пылью. На предплечье, чуть ниже локтя, должен был красоваться звездчатый шрам от пулевого ранения. Память о снайпере под Орехово, во время «контрнаступа». Пуля прошла навылет, раздробила кость, военно–врачебная комиссия потом долго решала — списывать меня или нет.

Сейчас предплечье было чистым. Гладкая, загорелая кожа. Никакого шрама.

— Вовчук! Мать твою за ногу, ты живой! — раздался сзади громкий голос.

Я обернулся.