Как только выдавалась свободная минута, я поглядывал на свою правую ладонь. Геометрический рисунок, оставшийся от первого осколка, не исчезал. Круги, линии… Он стал чуть ярче после того, как я поглотил осколок на улице. Система интегрировалась на 22%. Что будет, когда дойдет до ста? Голос Старика утверждал, что он возьмет контроль. Но после разговора с Викторией или с тем, кто сидел в Виктории, я сомневался, что всё так просто. Осколки разные. Тот, что в девушке, был агрессивным инкубатором. Мой — своеобразным гибридом сутенера и комментатора.

К обеду я чувствовал себя так, будто пробежал марафон. В коридоре меня перехватила Света. Та самая молодая медсестра с огромными глазами и вечно краснеющими щеками. Она несла поднос с пробирками, но, увидев меня, застыла как вкопанная.

— Александр Сергеевич… — пискнула она, и её щеки мгновенно залились румянцем. — Я… вы… как вы?

— Света, — я попытался улыбнуться, но, судя по тому, как она испуганно моргнула, улыбка вышла больше похожей на оскал. — Я жив. Это уже хорошо.

— Вам плохо? — она сделала шаг ко мне, и её рука с подносом дрогнула. — У вас глаза… красные.

— Не выспался.

— Я могу принести вам чаю! Или… или у меня есть гематогенка! — она с такой надеждой протянула мне батончик, словно это было лекарство от рака.

Я посмотрел на неё. Глупая, наивная девчонка. Но её забота была искренней. Не то что кокетство Лизы, не то что расчет Димы. Просто человеческое тепло.

— Спасибо, Света, — я взял батончик. — Это… очень кстати.

Она просияла так, будто я вручил ей Оскар. Я пошел дальше, разворачивая гематогенку на ходу. Сладкая вязкая масса поползла по горлу. Вкус детства. И на секунду мне стало чуть легче. Хоть кто-то в этой клинике видел во мне не гениального хирурга с таймером смерти, не объект страсти и не решалу проблем, а просто усталого мужика, которому нужен сахар.

В ординаторской меня ждал кофе. Автомат в углу снова сломался, и кто-то, видимо, Лёха, принес кофе из автомата в холле. Тот самый, пережаренный, с привкусом пластика. Я сделал глоток и скривился. Зато кофеин.

«Аще бы ты, сосуд, менее переживал о пустом, а более о спасении души своей», — назидательно пробубнил Старик.