Норма — два кубометра на человека. Максим взял пилу, топор, лом. Инструмент был старый, тупой, пила гнулась, топор отскакивал от мёрзлой древесины, лом гнулся, ударяя о ледяную кору. К полудню он едва набрал полкуба — несколько брёвен, неочищенных от сучьев, сваленных в кучу. Руки стёрты в кровь, ладони в волдырях, спина не разгибается, ноги забиты, перед глазами плывут чёрные точки.

Остальные работали так же, медленно, надрывно, без толку. Кто-то упал в снег и лежал, не в силах подняться. Конвойные ходили вдоль шеренги, покрикивали: «А ну, вставай, сволочь!», но не вмешивались. Им было всё равно. Норма это не их забота. Их забота это не дать сбежать.

В обед перерыв на баланду. Из походной кухни разливали жидкий суп, в котором плавали кусочки гнилого картофеля и иногда рыбные головы. К нему кусок чёрствого, затхлого хлеба, граммов двести. Максим съел, не чувствуя вкуса, запил кипятком из фляги. Силы возвращались медленно, как вода сквозь песок.

Рядом, тоже сидя на поваленном стволе, пристроился Доктор.

— Плохо дело, сказал он, кивая на горку брёвен. Так ты не выполнишь. И никто не выполнит. А если бригада не сдаст план, пайку урежут. А если пайку урежут, через месяц начнут умирать.

— Что делать? спросил Максим, хотя уже знал ответ.

— Посмотри вокруг. Что здесь можно улучшить? Доктор отхлебнул из миски, поморщился — то ли от вкуса, то ли от безнадёжности.

Максим огляделся. Пилы тупые, точить нечем. Ломы погнутые, с сорванными наконечниками. Тачки на одном колесе, вязнут в снегу, скрипят так, что тошно. А главное работают в одиночку, каждый за себя, а не цепочкой, не бригадой. Ни слаженности, ни понимания, что если упал сосед, то ты тоже не выполнишь норму.

— Нужно заточить инструмент, сказал он. И починить тачки. И сделать конвейер, передавать брёвна цепочкой, а не таскать каждое по отдельности.

— А чем точить? Напильников нет, точильных камней тоже.

Максим вспомнил, как в его прошлой жизни люди на фронте точили ножи о кирпич, о брусчатку, о любую шершавую поверхность. Здесь кирпича не было, был бетонный пол в бараке, шершавый, как крупный наждак, и железный угол крыльца, на котором можно было править лезвие.

— Можно точить о бетон, сказал он. Медленно, но можно. И о железо. А колёса у тачек подшипники рассыпались. Нужно смазать. Жиром. Или золой. Или даже глиной, если хорошо растереть.

Доктор усмехнулся, и в этой усмешке впервые за много дней появилось что-то живое.

— Умный, он поднялся, отряхнул снег с колен. Уговори бригадира. А я поговорю с кладовщиком. Может, дадут чего. Не для себя, для общего дела.