— Никак нет, товарищ начальник, ответил «Кулак», глядя в пол. Просто инструмент хороший. Раньше не догадывались.

— Откуда?

— Нашёлся умелец. Е-317.

«Пан» прищурился, долго молчал, что-то записал в блокнот толстым, корявым почерком. Потом сказал:

— Передайте Е-317, чтобы завтра зашёл ко мне. После обеда. В контору. И не опаздывал.

Максим узнал об этом вечером, когда усталый, с чёрными от грязи руками, только вернулся с делянки. Сердце ёкнуло — вызов к начальству мог означать что угодно: от расстрела до перевода в другую бригаду, от «улучшения условий» до карцера. Доктор успокаивал, накладывая ему на ссадины какой-то вонючей мази:

— Он не враг. Ему нужен результат. А ты даёшь результат. Иди, не бойся. И самое главное не ври. Он враньё чует за версту.

Максим не спал всю ночь. Лежал на нарах, смотрел в потолок, слушал, как за стеной воет ветер, как похрапывают соседи, как трещит печка. Вспоминал Наталью, её живот, Ванятку, который, наверное, уже спрашивает: «А где папа?». Вспоминал Кошкина, Морозова, Берга — мёртвых, преданных, оставшихся в той, другой жизни, которая теперь казалась сном.

А утром он пошёл к «Пану».

Контора стояла отдельно, в конце лагерной территории, за вторым рядом колючей проволоки. Деревянный дом на высоком фундаменте, с крыльцом и резными наличниками — уродливое напоминание о том мире, где люди ещё живут, а не выживают. Охрана пропустила его по записке, которую принёс «Кулак». Максим поднялся на крыльцо, вытер ноги о рваный коврик, постучал.

— Войдите.

Кабинет был тесным, заваленным бумагами. На стенах портреты Сталина, карта БАМа, расписание работ. Пахло махоркой, селёдкой и старым деревом. «Пан» — полковник с усталым лицом и белыми, как снег, волосами сидел за столом, вертел в руках карандаш.

— Е-317? спросил он, не поднимая головы.

— Я.

— Садись.

Максим сел на табурет, стоящий напротив. Стол разделял их, как барьер между двумя мирами — миром власти и миром бесправия.

— Говорят, ты инженер, начал «Пан». Танки строил. Т-34. Где учился?

— В Красноярске. В институте. И на заводе.

— И за что тебя? — «Пан» поднял глаза, и Максим увидел в них не любопытство — усталую, профессиональную жестокость.

— Не знаю, ответил он. Сказали саботаж. Диверсия. Подрыв цеха. Хотя я лежал в больнице.