— Это значит — ты можешь — отойти.

Я смотрел в окно. Машина шла по укатанной снежной дороге. За окном — поля, перелески, изредка — деревня.

— Сёма.

— Я.

— Я не отойду — пока война идёт.

— Знаю.

— А после — посмотрим.

— Посмотрим.

Третьего февраля — Манштейн начал деблокирующий удар.

Я знал — по той жизни — что у него не получится. Не точно знал — как, но — знал, что — кольцо не разорвут.

Удар шёл — именно через Гнилой Тикич, как Калюжный и опасался. На участке Самойлова.

Я сидел в штабе фронта. На карте — стрелки наступления Манштейна, сходящиеся к участку Самойлова.

Окулов передал — телеграмму через Конева.

«Манштейн начал. Самойлов держит первый рубеж. Подкреплений нужны.»

Конев — спокойно.

— Калюжный. Пусть Самойлов держит. Подкрепления — отправь третий батальон корпусного резерва. Это — всё, что могу дать.

— Так точно.

Я смотрел.

— Конев.

— Да.

— Самойлов держится?

— Держится. По первой сводке — да.

— Хорошо.

Через шесть часов — вторая сводка. Самойлов отошёл со второй позиции на третью, но — порядок не потерял. Это значило — он не растерялся. Он сделал — отход по плану, а не паническое отступление.

Я выдохнул.

Огурцов рядом — не сидел, стоял у меня за спиной, смотрел на карту.

— Сёма.

— Да.

— Самойлов — держит.

— Знаю.

— Я волновался.

— Знаю.

— Сейчас — меньше.

— Хорошо.

Через ещё четыре часа — Манштейн остановился перед третьей линией Самойлова. У него — кончились силы. Не — топливо, не — снаряды. Просто — кончился темп удара. Это — то, что я в декабре сорок второго объяснял Каратаеву: темп противника — главное, что мы можем у него отнять.

К утру четвёртого февраля — Манштейн отошёл, чтобы перегруппироваться.

Самойлов — удержал.

Я взял трубку, попросил соединить с Окуловым.

— Окулов. Ларин.

— Слушаю, подполковник.

— Передайте Самойлову — мою личную благодарность.

— Передам.

— Скажите — он первый бой — прошёл. Сержанты его теперь — примут.

— Передам.

— И — спасибо.

— Не за что.

Я положил трубку.

Конев смотрел на меня.

— Ларин.

— Да.