Третий том обзорного отчета по работе с дивизиями группы фронтов за сорок третий год я начал писать в декабре. Двести семьдесят страниц убористым почерком, в большой клеёнчатой тетради. Сергеев в Москве запросил — сделать к концу января. Я делал.

Огурцов сидел напротив, чистил какую-то железку — не пойму даже, что, что-то от автомата. Молчал. Это была наша обычная работа в штабе: я писал, он молчал, мы оба знали, что работаем над одним и тем же.

— Сёма.

— Я.

— Январь начался.

— Начался.

— Это последний январь.

— Думаю, да.

— Не точно.

— Не точно.

Огурцов смотрел на железку.

— Серёж.

— Да.

— Я последнее время — заметил.

— Что?

— Я меньше говорю.

— Я тоже.

— Это — нормально?

Я думал.

— Не знаю. Может, нормально. Может — устаём.

— Я не устаю физически.

— Я тоже.

— Тогда — это другое.

— Другое.

Мы помолчали.

Я писал. Он чистил железку. За окном — январский Киев. Не разрушенный — раненый, как я его впервые увидел в ноябре. К январю — стал — чуть живее. Светились окна. По улицам шли люди. Школа в Дарнице, где сидел штаб фронта, гудела как механический муравейник — приёмные, оперативный отдел, разведка, тыл.

— Сёма.

— Да.

— Я подумал. Может, мы говорим меньше — потому что меньше — нового.

— В каком смысле?

— Мы три года говорили о новом. Каждый день — новое место, новый бой, новые люди. Сейчас — место то же неделями, люди те же. Не о чем говорить.

— Это — не плохо.

— Не плохо.

— Это — нормально для долгой совместной жизни.

— Так живут — старики?

— Старики, и — старые знакомые. Все.

— Тогда — мы стали старые знакомые.

— Мы стали старые знакомые.

Огурцов кивнул. Снова — над железкой.

Конев вызвал меня к десяти утра пятого января.

Кабинет у него теперь был — большой. На карте — обстановка по фронту: наш Степной (его уже переименовали во 2-й Украинский, я только привыкал), плюс соседние. Внизу карты — отметка о готовящейся операции. Корсунь-Шевченковский — название читалось на крупной кальке.

— Подполковник Ларин.

— Так точно.