— Чушь, — выдавил он наконец, и голос у него был хриплый, надтреснутый, совсем не похожий на тот уверенный баритон, которым он ещё вчера раздавал команды в реанимации. — Полная и абсолютная чушь! Я лекарь! Хороший лекарь! Я бы знал, если бы со мной что-то было не так! Я бы почувствовал!

Он вскочил на ноги — резко, судорожно — и тут же покачнулся. Я тоже встал, загораживая ему путь к выходу.

— Двуногий, осторожнее, — голос Фырка вдруг стал серьёзным. — Я вижу его ауру. Она… нехорошая. Мутная, с какими-то зеленоватыми прожилками. И пульсирует как-то странно. Он реально на грани. Ещё чуть-чуть — и сорвётся.

Я знал. Именно поэтому и давил.

Мне нужно было, чтобы Грач сломался здесь и сейчас. Под моим присмотром. В двух шагах от реанимации, где есть всё необходимое для экстренной помощи. А не где-нибудь в тёмной подворотне, один, без помощи. Потому что следующий криз мог стать для него последним.

Да, я манипулировал и провоцировал. Но иногда, чтобы спасти человека, нужно сначала сделать ему очень больно.

— Ты бы знал? — я шагнул к нему, и мой голос стал жёстче. — Правда, Денис? Ты бы знал? Ты даже не понял, почему ненавидишь собственного отца.

Он отшатнулся, словно я ударил его.

— Не смей… — прошипел он. — Не смей говорить о нём!

— Почему? — я не отступал. — Ты думаешь, Шаповалов — плохой родитель? Думаешь, он тебя не любил? Не заботился? Бросил на произвол судьбы?

— Он…

— Нет, Денис. Он любил тебя. Очень любил. И как любой любящий отец, он хотел, чтобы его сын рос здоровым и сильным. Ел как следует. Не капризничал за столом. «Ложечку за маму, ложечку за папу» — помнишь?

Я видел, как его лицо меняется. Как в глазах вспыхивает что-то тёмное, болезненное, старое. Рана, которую он прятал много лет под слоями цинизма, злости и показного равнодушия.

— Каждый раз, когда Игорь Степанович заставлял тебя съесть эту чёртову котлету, — продолжал я, — он вливал в тебя яд. Не зная об этом. Не понимая. Он думал, что делает как лучше. Что ты просто капризничаешь, как все дети. А ты… ты злился. Но не на него. Ты злился, потому что твой мозг горел. Потому что аммиак бил по нейронам, и ты не мог контролировать собственные эмоции. И эта злость со временем превратилась в ненависть. Буквально, ко всему миру.

— Замолчи! — Грач схватился за голову обеими руками. — Замолчи, слышишь⁈ Ты не знаешь! Ты ничего не знаешь!

— Двуногий, — Фырк явно нервничал. — Может, хватит? Он сейчас лопнет. В прямом смысле. Я серьёзно!