Я допрашивал его лично — времени не было, обстановка требовала быстрых решений. Помню, как он смотрел на меня с вызовом, как пытался играть в молчанку. Однако его глазах мелькнуло что-то еще, кроме ненависти.

Любопытство? Сомнение? Я тогда почувствовал, что этого можно взять не на испуг, а правдой. Разговор был коротким, потом с япошкой работал полковник Конев и все-таки сумел завербовать самурая. Точнее, подтолкнуть его к последующей вербовке.

Угоняя, якобы, наш «У-2», Танака, наверняка догадывался, что побег подстроен. У него был непростой выбор, либо лагерь для военнопленных лет на десять или работа, которая может спасти его страну от катастрофы. Он выбрал второе.

Я не знал тогда, что он племянник генерала-майора Катаямы. Это выяснилось позже, когда Танака начал передавать информацию. А уж то, что его дядя создаст эту самую «Красную хризантему» и в конце концов возглавит правительство… Такого не мог предсказать никто.

Аккуратно сложив письмо, я спрятал его во внутренний карман гимнастерки. Вышел из закутка. В блиндаже все было по-прежнему — гудели рации, сновали делегаты и другие сотрудники штаба, начальник которого как раз склонился над картой.

— Товарищ Маландин, — окликнул его я. — Примите к сведению, что через два месяца на Западный фронт начнут прибывать свежие дивизии с Дальнего Востока. До двадцати соединений. Я пока не знаю, сколько из них достанется нам, поэтому, на всякий случай, подготовьте план дальнейшей обороны, без учета этих дивизий.

— Понимаю, товарищ командующий, — откликнулся начштаба. — Не стоит делить пирог, покуда он не испечен.

— Совершенно верно, — ответил я. — Япошки могут еще передумать.

Он кивнул и опять склонился над картой. А я подошел к выходу из блиндажа, откинул полог. Снаружи уже вечерело, где-то далеко ухала канонада — там Фекленко, Кондрусев и Филатов добивали остатки 2-й танковой группы.

Я снова подумал о Танаке. Маленький японский капитан, которого я мог бы приказать расстрелять тогда, в 39-м, как человека, бомбившего наши позиции, но что-то меня тогда остановило. Чутье, наверное.

Или просто человеческое отношение к пленному, который перестал быть врагом в момент, когда сдался. Теперь этот бывший летчик работал в аппарате нового премьер-министра Японии. Если так дальше пойдет, многое можно будет изменить в ходе войны.

— Сироткин! — крикнул я, не оборачиваясь. — Чаю мне! И покрепче.

Берлин, Рейхсканцелярия, кабинет фюрера. 25 июля 1941 года.