— Это Жуков! — вдруг выкрикнул он. — Я знаю, это он! Это его рука! Он не просто разбил Гудериана, он организовал этот переворот в Токио! Он везде! Он все может! А наши генералы… наши генералы ни на что не способны!

— Мой фюрер, — попытался возразить Кейтель, — Жуков не мог…

— Мог! — заорал Гитлер. — Он все может! Он дьявол в человеческом обличье! Он специально притворялся больным, чтобы мы поверили в его слабость! Он специально заманил Гудериана в ловушку! Он специально подготовил этот переворот в Японии! Все было спланировано заранее!

Он остановился, тяжело дыша. В кабинете стояла мертвая тишина. Никто не решался произнести ни слова.

— Убирайтесь, — тихо сказал Гитлер. — Все вон. Оставьте меня.

Приближенные поспешно покинули кабинет. В коридоре Риббентроп вытер пот со лба:

— Он не выдержит такого удара. Никто не выдержит.

— Выдержит, — мрачно ответил Кейтель. — Придется выдержать. У нас нет другого выбора.

В кабинете Гитлер мялся у карты, глядя на очертания восточного фронта, где красные стрелы советских армий уже нависали над его дивизиями. Он простоял так до глубокой ночи, и никто не решился войти к нему.

— Выход только один, — бормотал фюрер. — Все наличные резервы бросить на восток. Любой ценой остановить русских. Любой!

Штаб Западного фронта, лесной массив восточнее Минска. 25 июля 1941 года.

Когда мысли, вызванные сообщениями из Ставки улеглись, я вернулся к делам. Мехлис и Маландин были рядом, ожидая указаний. В блиндаже было тихо, раздавался только мерный гул генератора да приглушенные голоса связистов в соседнем отсеке.

— Значит так, товарищи, — начал я, водя карандашом по карте. — Япония — это прекрасно. Через два-три месяца мы получим подкрепление, которое поможет нам переломить ход кампании, но эти два-три месяца нам нужно продержаться. С теми силами, что есть сейчас.

— Георгий Константинович, — подал голос начальник штаба, — у нас теперь после разгрома Гудериана появилась оперативная пауза. Немцы не скоро сунутся.