Нефть и топливо на катерах и баржах. Доставка всего этого добра — теперь не проблема. С такими ресурсами, с такой техникой, с таким количеством людей… как говорил фон Штауффенберг, мы могли пройтись по всему континенту. Добить разбежавшихся фрицев, зачистить остатки их баз — и делай что хочешь.

Теоретически, конечно. Пока всё это были лишь мечты. Но после того, что мы пережили, после всего, что мы видели и сделали, эти мечты уже не казались такими уж несбыточными.

Гробы опускали в землю медленно, на верёвках, скрипящих от натяжения. Пятьдесят раз один и тот же звук, пятьдесят раз одна и та же картина. Люди стояли вокруг, молчали, только ветер шумел да священник бормотал молитву, уже почти не слышную за этим скрипом.

Женщины ревели. Не стесняясь, не пряча лиц, в голос, навзрыд. Они стояли чуть поодаль, сбившись в кучу, поддерживая друг друга. Некоторые уже упали бы, если б не подруги держащие их под руки. Мужики молчали, хмурились, смотрели в землю или в небо, только бы не на гробы. Курили, хотя батюшка косился неодобрительно, но молчал — понимал.

Детей не было. Ни одного. Все эти дни, с самого начала штурма, их не выпускали на поверхность. Подвалы, бомбоубежища, глубокие погреба — там они и сидели, слушая, как над головой гудит земля. Когда генерал бил по школе, он не знал, что там давно уже никого нет. Школа стояла пустая, и снаряды рвали только стены.

Земля глухо стучала по крышкам гробов. Лопаты работали быстро — могильщики знали своё дело. Опыт был, и немалый. Запах сырой глины мешался с запахом гари, который всё ещё висел над станицей.

Когда закопали последний гроб, наступила тишина. Короткая, звенящая, как струна.

А потом грянул салют.

Не как в кино — строем, по команде, красиво. Просто все, у кого было оружие, подняли его к небу и выстрелили. Три раза. Автоматы, винтовки, пистолеты, даже пара охотничьих ружей — всё смешалось в один долгий, гулкий залп.

Выстрелы стихли, и эхо покатилось по степи, затихая где-то у леса.

Я стоял, опустив пистолет. Три патрона ушло в небо.

В воздухе ещё пахло порохом, когда люди начали расходиться. Молча, не глядя друг на друга. Женщины подхватывали тех, кто уже не мог идти. Мужики тащили лопаты, вёдра, оставляя за спиной свежие холмы.

Я постоял ещё минуту. Посмотрел на могилы Сани, Штиля, Андрея, Василича. Жорки, Семеныча. На бесконечные ряды тех, кто пришёл из другого мира и остался здесь навсегда.

* * *

С кладбища я уходил последним. Точнее, не совсем последним — могильщики ещё оставались, поправляли холмики, втыкали временные таблички.