Сейчас трубка была тёмной, вздувшейся, и сквозь её стенку проглядывал бурый ком — тромб. Он закупорил просвет почти полностью, оставив щель, через которую энергия сочилась по капле.

— Тампон, — бросил я, не оборачиваясь.

Ассистент подал. Я промокнул операционное поле и отложил скальпель.

Дронов подошёл ближе. Молча, как тень, встал за моим правым плечом и смотрел в рану. Я чувствовал его дыхание и его молчание было красноречивее любых слов.

Он видел тромб. Видел кристаллическую структуру, которую десять минут назад назвал бы некрозом. И молчал, потому что сказать было нечего.

Я взял микрозажим. Тонкий, как паутинка, с напылением, которое не проводит эфирную энергию и не повреждает стенки канала.

Руки не дрожали. Мне двадцать один год, но пальцы эти помнили десять тысяч операций, и мышечная память не подчиняется возрасту тела. Она живёт глубже — в сухожилиях, в нервных окончаниях, в тех миллиметрах точности, которые отличают хирурга от мясника.

Но прежде чем лезть зажимом в канал, я сделал то, чего ни один врач в этой палате повторить не мог.

Снял перчатку с левой руки, положил два пальца прямо на обнажённую поверхность Ядра. Палата была набита аппаратурой за десятки миллионов — сканеры, анализаторы, мониторы с разрешением в тысячу слоёв. И всё это железо показывало цифры, графики, модели. Точные, красивые, бесполезные, потому что ни один прибор в мире не скажет тебе, что чувствует зверь.

Ядро под пальцами пульсировало — медленно, вяло, как сердце, которое устало биться.

Я закрыл глаза.

«…камни… давит… не вздохнуть…»

Голос был слабый, почти неразличимый, как шёпот из-под воды. Тобик тонул. Ядро задыхалось, зажатое кристаллами, и каждый импульс давался ему с таким трудом, что отголосок боли прошёл через мои пальцы, поднялся по руке и отозвался тупым давлением в груди.

Семь лет этот зверь жил в семье. Грел Машу зимними вечерами. Подставлял колючий бок под маленькие ладони. Терпеливо сносил бантики на иглах и чаепития с пластмассовыми чашками.

Не сегодня, старик. Не на моих руках.

— Потерпи, — сказал я мысленно, хотя он не мог меня слышать. — Осталось чуть-чуть.

Я открыл глаза, и левая рука осталась на Ядре словно навигатор, компас, единственный прибор, который показывал то, чего не видели мониторы. Правая рука с микрозажимом пошла вниз, в рану, к тромбу.