Боль пришла не сразу. Сначала было ощущение невесомости, то самое, знакомое до тошноты чувство полета в пустоте, которое я уже испытывал однажды — там, в чугунной ванне сенсорной депривации. Но тогда это было контролируемое падение, научный эксперимент, подготовленный Русланом. Сейчас же было ощущение, будто меня выбросило из движущегося на полной скорости поезда прямо на обочину, отсыпанную крупным щебнем.

Я попытался вдохнуть, но легкие встретили сопротивление, словно грудную клетку сдавило бетонной плитой. Воздух вошел рывком, сухой и пахнущий хлоркой, карболкой и, как ни странно, запахом еды. Эти специфические ароматы больничных учреждений СССР ни за что не спутать со стерильным воздухом современных центров реабилитации с их фильтрами и ароматизаторами.

Эти запахи я помнил еще по своей первой жизни, по тем редким визитам к коллегам в обычные поликлиники, где вентиляция работала через раз, а полы мыли раствором, способным снять кожу вместе с грязью до самых костей.

Я открыл глаза. Вернее, попытался открыть. Веки были тяжелыми, словно налитыми свинцом, а ресницы слиплись от какого-то вязкого секрета. Мир вокруг проявлялся постепенно, как фотография в проявителе. Сначала пятна света и тени, потом контуры, и лишь затем — детали.

Потолок. Высокий, покрытый побелкой, которая местами вздулась пузырями, треснула и готова была вот-вот обрушиться вниз. Трещина, идущая от угла к люстре, напоминала карту реки с множеством притоков. Сама люстра — простая, стеклянная, с тремя рожками, один из которых был пуст — лампочка отсутствовала.

Это точно не был потолок моей палаты в центре реабилитации будущего. Там были натяжные потолки со встроенными светильниками. Но это был и не подвал НИИ, где я проводил последние дни в теле Гордеева. Там были бетонные плиты и трубы вентиляции.

Так где же я? И что со мною приключилось на этот раз?

Последнее, что я помнил… Нет, не так. У меня в голове было два последних воспоминания, и они конфликтовали друг с другом, как две несовместимые программы, запущенные на одном процессоре.