— Родион Константинович! — Дынников вскочил, чуть не опрокинув стул, и бросился к моей кровати. Его руки дрожали, когда он наклонился надо мной. — Вы… вы в сознании? Господи, я уже думал… Врача! Нужно врача!

— Тихо, Лёва… — Я закрыл глаза, пытаясь унять головокружение. — Не кричи. Голова раскалывается.

— Извините, — он тут же сбавил тон до шепота, но его глаза лихорадочно блестели. — Вы в коме были трое суток, Родион Константинович. Авария… Грузовик… Удар был страшный. Мы думали, вы не вытянете. Черепно-мозговая, переломы ребер, внутреннее кровотечение… Хирурги говорили, что чудо, что вы вообще дышите.

Трое суток в коме? Значит, это не галлюцинация. А как же быть с тем альтернативным миром, который я невольно изменил, оказавшись здесь? Тот, где СССР устоял? Он был реальным? Или как?

«Лана, — мысленно позвал я. — Ты здесь?»

Тишина. В голове не было уже ставшего привычным интерфейса. Только болезненная пульсация в голове, «мошки» перед глазами и гул крови в ушах.

«Лана! Ответь, черт возьми!»

Паника начала подступать к горлу холодным комом. Если нейросеть погибла при аварии, если я потерял связь с интерфейсом… Тогда я просто Родион Гордеев, молодой советский ученый с поврежденным мозгом и амнезией на гордеевскую «половину жизни».

«Владимир, — голос возник внезапно. Не в ушах, а прямо в центре сознания. Он звучал иначе, чем раньше. Металлические нотки почти исчезли, осталась лишь легкая вибрация, напоминающая звук настроенной струны . — Канал связи восстановлен. Произошел критический сбой при реинтеграции сознаний. Я была вынуждена перейти в энергосберегающий режим».

«Лана! — я едва не выкрикнул это вслух, но сдержался, посмотрев на Лёву. — Что происходит? Почему меня опять откинуло в прошлое? Что с будущим, в котором мы были?»

«Вы находитесь в точке бифуркации, — ответила нейросеть. Ее голос был спокойным, успокаивающим, несмотря на весь ужас прозвучавших слов. — Оказалось, что временная линия нестабильна. Версия реальности, которую вы наблюдали в момент предыдущего пробуждения… условно назовем ее „Ветвь Бета“, оказалась неустойчивой. Вероятность коллапса составляла девяносто четыре процента».

«Что значит нестабильной? — Я мысленно напрягся. — Я же видел всё! Я видел Москву будущего, я видел, что СССР не распался, а вполне себе реально существовал! И я был здоров!»