Первое воспоминание: я стою у могилы Родиона Гордеева. Кладбище, осенний ветер, опавшие листья. Рядом стоит Руслан, уже взрослый, состоявшийся ученый. Я только что проснулся в будущем, в мире, где СССР не распался. Где на аппаратах вместо «Siemens» написано «Электросила». Где я здоров, где мои ноги слушаются меня.

Второе воспоминание: я в лаборатории 1979 года. Мы только что спасли детей, допросив голову мертвого маньяка. Я записал знания будущего на магнитную ленту и хотел спрятать ее в камере хранения на вокзале. Я шел по улице, уставший, но довольный. Меня окликнула женщина — бывшая жена Родиона Гордеева. Я споткнулся и упал на дорогу прямо под колёса мчащегося грузовика. Удара я даже и не почувствовал.

А почему эти воспоминания конфликтовали? А потому что дата на могильном памятнике Родиона Гордеева не желала «фиксироваться». Я отлично помнил её, когда мы с Русланом были на кладбище — 09.09.1979 года. Теперь же я не мог её «мысленно рассмотреть», потому что она «дрожала» — цифры меняясь с умопомрачительной скоростью, как на взбесившемся циферблате.

Я попытался пошевелить рукой. Правая рука была забинтована, но шевелилась, и к ней тянулась тонкая и прозрачная пластиковая трубка, идущая от стеклянной бутылки с жидкостью, подвешенной на металлическом штативе. Понятно, капельница.

Жидкость медленно, капля за каплей, уходила в мою вену. Левая рука была загипсованной и слушалась хуже, но я, все-таки смог пошевелить пальцами. Боль тут же прострелила предплечье, тупая и ноющая. Но всё было не так уж плохо — я и похуже видал!

Я попробовал пошевелить ногами и с несказанной радостью понял, что они меня слушаются! Хотя какие-то неприятные и болевые ощущения присутствовали. Такое ощущение, что по мне асфальтовый каток проехался… Хотя, если вспомнить какого размера был грузовик, под колёса которого я свалился, то разница будет и не особо существенной.

Я с трудом оторвал голову от подушки и осмотрелся. В углу палаты, на жестком деревянном стуле, дремал человек. Услышав шевеление с моей стороны, он вздрогнул, чуть не свалившись со стула, и резко поднял голову. Это был Лёва Дынников. Мой младший научный сотрудник.

Вернее, сотрудник Гордеева. Теперь, видимо, снова мой. Он выглядел ужасно: рубашка была мятой, под глазами залегли глубокие тени, щетина покрывала подбородок неравномерными островками. Похоже, и теперь у меня уже не оставалось ни капли сомнений, я действительно опять оказался в 1979 году.

— Лева… — прохрипел я. Голос был чужим, сиплым, будто в горло напихали толчёного стекла. — Что со мной?