Я остался наедине с руинами, с тихим дыханием эльфийки и монотонным стуком капель где-то в отдалении — звуком размеренным, бесстрастным, будто он отсчитывал мгновения между прошлым и будущим, между тем, что было, и тем, что ещё только предстоит. В тишине пришло отстранённое осознание, насколько хрупка грань между жизнью и смертью, между спокойствием и хаосом, и мы были всего лишь песчинками в этом водовороте, где древние силы играли по своим правилам, а мы лишь пытались уцелеть, цепляясь друг за друга, как утопающие за обломки корабля.

Тело моё чувствовало себя неважно — Система уже успела основательно перекроить и перестроить его, но стремительно восстанавливаться оно ещё, увы, не научилось, и боль в костях донимала сильнее, чем в мышцах. Мышцы после Перекованной плоти стали быстрее откликаться на команды и так же быстро приходить в норму, а кости ещё будто зудели после перестройки, ныли и гудели фантомной болью, словно высоковольтная линия под напряжением, напоминая о том, что внутри меня всё ещё идёт работа.

«Стальные кости» — название красивое, почти романтическое, даже поэтичное, но ощущения были далеки от лирики, казалось, будто кто-то изнутри медленно выправляет меня ломом, перекраивает структуру, заставляя каждую клетку кричать от напряжения. Я пытался сосредоточиться на дыхании, на ритме капель, на мерцании кристалла маны, но фантомная боль всё не отпускала, напоминала, насколько ещё уязвимо человеческое тело, даже когда его подремонтировали, подлагали, вставили новые детали, но оно всё равно оставалось телом, мясом, кровью и костями, которые можно сломать, пробить, размозжить. Просто усилий теперь для этого требуется больше.

Я сидел у стены, вытянув ноги, и плечо, подранное в недавней схватке, тянуло при каждом движении, даже при самом осторожном. Одежда висела мешком — стартовая форма игрока, универсальная, прочная и неприхотливая, как спецовка на складе, потрёпанная, но всё ещё целая, и я поймал себя на мысли, что «выживет всё, кроме владельца» — это был бы хороший слоган для рекламы моей новой жизни.

Зря я на старте взял такое громкое имя — сейчас я выглядел кем угодно, но точно не рыцарем, скорее напоминал хмыреватого и бомжеватого мужика из российской глубинки, которому вручили меч и сказали: «Ну давай, Иван! Давай! Покажи, как ты умеешь». И ведь показал… В этой мысли была и ирония, и боль, и нелепая гордость. Ведь несмотря ни на что, я был здесь, держался, выживал, развивался, пытался защитить ту, которая доверила мне свой сон, и в этом крылось что-то первобытное, древнее, то, что не описывается никакими параметрами.

И смешно, и страшно. Причём страшно именно потому, что смешно. Когда жизнь превращается в чёрную комедию, где ты сам себе и зритель, и актёр, и бутафор, и никто не скажет, будет ли следующий акт или занавес опустят навсегда.