— Бумага эта… Оно сделано для того, чтобы в Европе было четкое понимание: моя дочь выходит не за безродного ублюдка, а за человека, достойного себя, — жестко продолжил я, возвращая его с небес на землю. — Но взамен ты прямо сейчас напишешь безоговорочный отказ от каких-либо притязаний на польскую корону. Да, я знаю, что ты и без этого не имел на нее никаких законных прав. Но это нужно для надежности. Просто на всякий случай, чтобы твой венценосный отец спал спокойно и не сильно волновался.

— Или скорее польский сейм, — сказал Мориц.

— А я смотрю, ты политой интересуешься… Не нужно. Твое дело — война и победы. Триумфы полководца. А остальное — опасно, — сказал я.

Я говорил сурово, чеканя слова, а этот великовозрастный «мальчишка» сидел передо мной и чуть ли не рыдал, судорожно сжимая в руках заветный лист бумаги.

О том, чьим бастардом он является, в Европе прекрасно знали все. Но это был классический секрет Полишинеля. Да, в лицо ему, может, напрямую и не плевали, но чаще всего дело ограничивалось тонкими, ядовитыми издевками.

В действительно значимых, высших кругах французской аристократии Морица не принимали за равного. Или же впускали эпизодически — посмотреть как на забавную, экзотическую зверюшку, потешиться его выходками, а затем брезгливо отправить восвояси, чтобы незаконнорожденный не мешал «нормальным» людям отдыхать.

Ну а второй эшелон светского общества Парижа, но не Версаля, вся эта мелкопоместная шелупонь, уже не был интересен самому Морицу. Поначалу я думал, что его бесконечные скандальные похождения, которые горячо обсуждались даже в весьма открытой и галантной Франции, были своеобразным криком отчаяния — способом любой ценой привлечь к себе внимание. И он этого добился: о графе судачили во всех парижских салонах.

Но сейчас, глядя на него, я засомневался. Либо этот человек настолько сильно увлекся своей скандальной ролью, что уже не мог остановиться и продолжал чудить по инерции, либо он действительно таков и есть — поверхностный, неутомимый повеса, думающий лишь тем местом, что ниже пояса. И если верно второе, то как, черт возьми, этот сумасброд в моей, иной реальности смог стать одним из величайших полководцев Европы, маршалом Франции, не знавшим поражений? Может, я всё-таки переоценил его умственные способности?

Тем временем лакей уже расставил тарелки. Мы начали есть. Когда Мориц, получив мой снисходительный кивок, наконец-то дрожащей рукой опрокинул в себя рюмку ледяной водки, а затем торопливо запил ее мутным капустным рассолом, всё изменилось. Наблюдать за этим было даже забавно: граф скривился так, словно проглотил ежа, причем морщился он от ядреного рассола куда сильнее, чем от крепкого алкоголя.