— Павел Васильевич. У нас тут бабы между собой говорят. Что у вас в правлении вроде как заранее знали, что у нас профилактика по щитовидке весной — это не просто так.

— Бабы говорят.

— Говорят.

— А ты говоришь.

— А я молчу. — Она поправила платок. — Я Вам за сына с осени должна. А теперь второй раз должна. Молчать буду долго.

— Зоя. У нас — плановая профилактика. По гречишным полям. По щитовидке.

— Павел Васильевич. Я в школе училась семь классов. Я считать до семи умею. У меня семь — это семь.

Она ушла. Я остался у коровника. Из третьей секции вышел Семёныч с подойником в руке — пустым; он, видимо, всё это слышал через стену. Подошёл, не комментируя. Постоял рядом с минуту. Затем сказал:

— Майку вчера выпустили в загон в первый раз. Постояла, понюхала. Легла.

— Хорошо.

— Когда ляжет своим скотом — значит, не звенит больше.

Семёныч пользовался коровой как прибором. Я это давно понимал, но в этот май понял ещё одно: его прибор тоньше курского спектрометра. Курский — мерил активность. Семёнычев — мерил, отступила ли тревога с земли.

В четверг восьмого мая я заехал в школу. Не за Валентиной — за плакатом, который Нина утром просила перевесить в красном уголке. Заехал в обед, на УАЗике, остановился у крыльца. Валентина вышла на ступеньки сама — она увидела машину в окне директорского кабинета.

— Паша.

— Я за плакатом. Нина просила.

— Плакат у меня в кабинете.

Мы прошли в кабинет, я снял плакат с косяка, свернул в трубку. На обратном пути по коридору я слышал, как в одном из классов учительница диктует — спокойно, негромко, не быстро. Это была русская речь обыкновенного четверга в обыкновенной сельской школе. Я к этой речи привыкал шестой год и шестой год слышал в ней то, чего раньше не слышал.

У дверей Валентина положила ладонь на моё плечо.

— Паш.

— Да.

— Ты знал.

— Готовился к худшему.

Она кивнула. Только кивнула. Не повторила, не уточнила, не задала второго вопроса. На лбу у неё было заметно, что она его задаст потом, но не сейчас и не здесь. Здесь — школа.

Я вышел с плакатом под мышкой и до УАЗа дошёл медленнее, чем обычно. Лёха за рулём смотрел через лобовое стекло в сторону тополей. Он умел смотреть так, чтобы я знал: он рядом, но не наблюдает.

Артур позвонил в тот же вечер, в начале десятого. Голос у него был обычный, но мембрана у его телефона в правлении подсвистывала на гласных чуть резче — он, значит, говорил с напряжением и громче обычного.

— Дорохов.