Я слушал и не слышал слов как слов. Я слышал интонацию. Это была та интонация, которую я знал по другим речам того же человека — речам, которые он будет произносить через год, через два, через пять и которые потом будут передразнивать. Мягкие согласные. Нажим на гласных. Пауза перед «принципиально», перед «существенно», перед «надо». Сегодня он говорил с этой паузой впервые на всю страну — и пауза легла на молчание, которое надо было закрывать. Закрыла его наполовину. Но закрыла.

Когда он закончил и пошёл диктор с погодой, Валентина встала. Подошла к телевизору и выключила. На экране остался след, ещё минуту светилась точка посередине.

— Паша.

— Да.

— Он говорит — конец апреля. Восемнадцать дней назад.

— Да.

— Ты в эти восемнадцать дней — был дома один раз вечером. Двадцать шестого.

— Был.

— Я не спрашиваю.

— Знаю.

Катя сидела на полу, не поднимая головы. Карандаш в её руке остановился.

— Пап.

— Да.

— А наши таблетки — это от этого было?

Я посмотрел на Валентину. Валентина — на меня. Между нами тут произошло что-то очень короткое — то, что между мужем и женой иногда происходит не на словах: я спросил её взглядом — отвечать как, она ответила взглядом — отвечай как считаешь.

— Катюш, — сказал я. — Это было, чтобы тебе и другим детям было спокойнее потом.

— А-а. — Катя кивнула, не поднимая головы, и снова повела карандашом по тетради.

«А-а» у Кати в семнадцать лет уже было не то «а-а», которое было у неё в четырнадцать. Это было «я тебя поняла, я в это сейчас вглубь не лезу, ты потом мне расскажешь, когда сочтёшь нужным». Я не очень был уверен, что сочту нужным когда-нибудь. Но «а-а» я принял.

Валентина пошла на кухню — ставить чайник. Я остался в комнате с Катей. На полу рядом с её тетрадкой лежала Цветаева в библиотечной обложке; на столе у окна — Валентинина стопка тетрадей; на подоконнике — герань в новом горшке.

Старый горшок треснул ещё в апреле, и Валентина пересадила её в майские дни, когда я почти не бывал дома. Земля была свежая, тёмная, ещё пахла не комнатой, а огородом. Герань стояла на этом окне восьмой год и, кажется, не заметила, что её перенесли из одного сосуда в другой.

С кухни донёсся стук чайника о конфорку. Катя перевернула страницу тетради.

Я смотрел на герань и впервые за эти восемнадцать дней подумал не о ветре.