Райан упал тяжело, на бок, выбив локтем землю, и меч ушёл в сторону, выскользнув из пальцев. Я шагнул вперёд, побеги перехватили его руки, прижав к земле, а тонкая острая лоза скользнула к шее. Стебель резанул поперёк горла поверхностно, на волосок от сонной артерии, но я контролировал каждый побег через ладонь, и он остановился ровно там, где нужно. Парень дернулся раз, другой, и я позволил ему освободить руку, чтобы тот смог зажать порез.

— Передай отцу, — сказал я тихо, и маска выдала голос чуть глуше, чем мой обычный. — Предел не ваш. Не был и не будет. Иначе я приду снова. И в следующий раз не буду так милосерден.

Я отступил на шаг. Зелёные глаза смотрели на наследника де Валлуа сверху вниз через прорези маски, и серебристо-зелёные стебли покачивались вокруг меня на фоне тёмного леса. Этот образ Райан унесёт сегодня домой, чтобы видеть его потом каждую ночь, закрывая глаза.

Ворота замка загрохотали, створки распахнулись, факелы полыхнули светом, и над лесной дорогой зазвучали крики стражников. Я уже уходил. Покров Сумерек накрыл плечи, растворив контуры в лесных тенях, и последним звуком были шаги бегущих людей и чей-то голос, кричавший «милорд!» в морозную темноту, а потом лес сомкнулся за спиной.

Карьер де Валлуа опустел за считаные дни.

Рабочие ушли первыми, в тот же вечер, когда звери разогнали охрану и последний факел на сторожевой вышке погас. Потом потянулись охранники, те немногие, кого не зацепили клыки и когти. Управляющий, грузный мужик с лиловым носом и привычкой командовать людьми, которым было некуда деться, отправил письмо в замок и несколько дней грел руки над углями в холодном бараке, дожидаясь ответа.

Ответа не было. У хозяев появились заботы посерьёзнее брошенного карьера, и управляющий, разобрав это по тишине из замка, собрал вещи и ушёл по тракту к перевалу, следом за остальными.

Постройки, инструменты, недоделанные шахты — всё это лес начал забирать обратно и гораздо быстрее, чем должен был. Корни пробивали утоптанную землю у бараков, молодые побеги лезли из щелей между досками, снег заметал колеи от подвод и превращал вырубку в ровную белую поляну, на которой ещё торчали пни, но уже не угадывался след человеческого присутствия. Звери возвращались в свои владения и обживали брошенные строения на свой лад, шахтные провалы обходили стороной, чувствуя дурной воздух и нестабильную почву. Громовой Тигр на второй день деловито пометил столб у входа в лагерь, задирая заднюю лапу. Теперь все местные звери знали, что это место занято.