Командующий 4-й армией генерал-лейтенант Чуйков за эти семь дней войны осунулся, почернел лицом, от постоянного недосыпания и хронической усталости глаза стали красными, с кровавыми прожилками, а щеки приобрели землистый оттенок. Не лучше выглядел и начальник штаба армии полковник Сандалов, на которого свалилась чудовищная нагрузка — любое неверное решение запросто могло погубить отходившие с ожесточенными боями дивизии. И так не успевшие провести мобилизацию соединения, понесли большие потери, и напоминали тень от себя прежних, несмотря на тоненькие «ручейки» пополнений, которые армия впитывала, как разогретый песок капельки росы. В стрелковых дивизиях численность рот уменьшилась вдвое, и редко где можно насчитать полную сотню красноармейцев. От двух танковых дивизий остались жалкие «ошметки», по три-четыре тысячи бойцов и командиров, и совокупно едва сотня танков вместо прежних пятисот. Да и собственная авиация практически прекратила борьбу — 10-я САД понесла за семь дней непрерывных боев чудовищные потери, которые до начала войны и представить было трудно. Все полки вчера убыли в Оршу за новой матчастью, только на пинском аэродроме осталось несколько новых «пешек» и «яков», которые использовались исключительно для разведывательных вылетов. И это все от прежних двух с половиной сотен самолетов, и горестно осознавать, что какое-то время придется отбиваться самостоятельно, надеясь исключительно на ВВС Западного фронта.

— Ситуация не такая и паршивая, могло быть и хуже.

Чуйков склонился над картой, отмахиваясь от комаров, что изводили своим писком. Стемнело, и единственный источник света шел от «летучей мыши», подвешенной к потолочной балке — под штаб армии обычно выбирали стоявшие на отшибе дома, транспорт тут же загоняли под деревья, тщательно маскировали. Война отучила от беспечности — скопление автомашин сразу говорило германским летчикам о наличии штаба, и бомбежка следовала неотвратимо. Да и дороги днем были практически пустынными, поток беженцев схлынул, все успели уйти на восток, за Барановичи, отчаянной обороной части арьергарда смогли дать время — кому для отступления на новые позиции, а большинству гражданских для спасительного бегства. Теперь переходы войсковых колонн осуществлялись исключительно по ночам, вперед всегда отправляли артиллерию — именно пушки и гаубицы своим смертоносным огнем останавливали продвижение моторизованных колонн противника, или существенно его замедляя. Когда вокруг рвутся снаряды, а над головами вспухают «облачка» шрапнели, саперам сразу становится не до восстановления мостов, даже засыпать воронки на проселках становится проблематичным занятием. Свою лепту вносит и пулеметно-винтовочный огонь — в лесах и вдоль дорог, бесчисленных ручейков и каналов, по заболоченным пустошам — везде беспрерывно идет своя война, не менее ожесточенная, даже свирепая. Днем и ночью, безостановочно, выматывающая и изнуряющая, а давно известно, что силы человеческие далеко не беспредельны. Люди ведь устают, к тому же каждому из них хочется жить, а не погибнуть от пули снайпера.