Окоп уходил влево и вправо, ломаной линией, метров на двадцать в каждую сторону. Кое-где осыпался, кое-где переходил в стрелковые позиции. Метрах в десяти от меня сидел на корточках человек и копал. Копал руками, как кошка — нагребал землю в кучу, не глядя, что делает. Гимнастёрка такая же, как у меня. Рядом лежала скатка. Каска — плоская, стальная, на ремешке под подбородком.

А где ЛШЗ? «Алтын»? Да хотя бы старенькая «сфера»⁈ Что это за гладкий купол с короткими полями? Гул в голове стал слабее, и это позволило мне узнать шлем. СШ-36. «Халхинголка». Может этот «копатель» — черный археолог? Или реконструктор?

— Сидорин! — донеслось откуда-то сбоку через остатки гула.

Чужая фамилия, но я все равно обернулся — медленно, аккуратно, чтобы голова не закружилась. Над окопом, со стороны бруствера, нависал ещё один человек. Сел на край, свесил ноги в окоп. Молодой, лет двадцати с небольшим. Кареглазый, темноволосый, смуглый. Армянин?

— Живой-не? — спросил он и продолжил, не дав мне ответить. — Я уж думал всё, хана Сидорину, а ты — ниче, даже не поцарапанный.

Я молчал и непонимающе смотрел на него.

— Э, ты чо? — посерьезнев, он пощелкал пальцами перед моим лицом. — Оглох?

— Гудит, — ответил я как смог.

Голос тоже чужой — низкий, но звонкий, не прокуренный.

— А, гудит, — успокоился смуглый. — Это ниче, если гудит — значит живой. Повезло — рядом снаряд лег, — он указал на дно окопа.

Я опустил взгляд — так и есть, рваные осколки металла торчат из земли. Вон тот — размером с кулак. «Повезло» — это слабо сказано.

— Рубцову руку посекло, его в санчасть унесли, — продолжил он. — А тебя засыпало. Ну я откопал, гляжу — цел, дышишь, пусть, думаю, поспит, — рассмеялся.

Он говорил быстро, на эмоциях, и отдельные слова пролетали мимо контуженного мозга. Но главное — понял. Был обстрел. Меня контузило и засыпало. Чернявый меня вытащил. Будет правильным поблагодарить — засыпало-то, походу, не меня, но откапывать пришлось уже меня.

— Спасибо.

— Та чо там, — отмахнулся он.

Он сидел на бруствере, болтал ногами в окопе. Я его рассматривал. На щеке — родинка ровно под левым глазом, маленькая, как просыпанный мак. Карие глаза большие, как будто парень заранее удивляется всему миру. Гимнастёрка по швам прохудилась под мышками. На ремне — поцарапанный подсумок.

— Ниче не помню, — решил признаться я.

— У-у-у… — сморщившись, протянул он. — Плохо, — наклонился поближе и подозрительно спросил. — Или шуткуешь?

— Не помню, — повторил я.