Спорить не было ни сил, ни смысла. Санчасть — это медицинский осмотр. Медицинский осмотр — это когда лежишь на спине, не двигаешься и слушаешь, как незнакомые люди обсуждают непонятные вещи. Непонятные, но важные настолько, что дальше как будто и некуда. Это меня устраивало. Мне нужно было время, чтобы осмотреться и подумать, и ничего лучше носилок для этого было не придумать.

— Идти можешь?

— Попробую.

Пацан подставил мне плечо. Я положил руку — осторожно, не наваливаясь. Он был тощий, но жилистый, и держал крепко. От него пахло махоркой. Не курил бы ты, вредно очень, но я тебе не отец, а поклажа.

Мы пошли по окопу.

Окоп вилял, и идти было неудобно. Я переставлял ноги аккуратно, прислушиваясь к голове — не закружится ли. Голова держалась. Вроде невелика разница в возрасте между старым и новым телами, но это как будто было готово прощать больше.

— Странно идешь как-то, — заметил пацан через несколько шагов.

— Как? — спросил я.

— Как-то… — он замялся. — Не так. Блин, че это я — тебя же контузило.

Я молча шёл дальше.

Я молчал и шел. Контузия — это очень удобно.

Окоп закончился неглубоким ходом сообщения. Последний вывел нас к небольшой ложбине в тылу позиции. В ложбине стояли две подводы. У подвод курили двое, один в помятой, потемневшей от пота форме, другой — в белом халате поверх рубахи. Санитар.

— Этого вот, Сидорина, контузило! — крикнул и помахал свободной рукой мой провожатый.

Санитар смерил нас равнодушным взглядом. Профессиональная деформация.

— Сам идет — это хорошо. Давай сюда лезь, — указал на подводу.

Паренек помог, и я стал соседом кого-то накрытого шинелью и тяжело дышащего. Места хватает — хорошо, раненного двигать не придется. Я сел у бортика и посмотрел на лошадь. Плохо ей — кости через рыжую шкуру проступают.

Выбросив окурок, санитар полез на подводу, отдав команду пропотевшему вознице:

— Поехали.

Подвода тронулась.

Я оглянулся на провожатого. Он стоял у края ложбины и махал рукой. Так, как машут младшие братья, когда не уверены, увидят ли тебя ещё, но стараются не расстраиваться раньше времени. Ощутив внезапный порыв, я спросил:

— Тебя как звать?

Удивившись, он ответил:

— Ты че? Шурка же! Тебя совсем приложило?

— Совсем! — подтвердил я.

Он рассмеялся — резко, по-мальчишески — и помахал ещё раз. Подвода повернула за пригорок. Шурка пропал. Вознице с санитаром не было до меня дела, раненому — тем более, поэтому я как бы остался один. Можно подумать.