Я не удержался и подмигнул ей, мол, посмотрим, чья возьмёт и заработал ещё один взгляд. Взгляд, исполненный ненависти и жажды моей смерти — как можно более болезненной, я так думаю…

Но вот я сделал очередной шаг, и вместо шершавых плит, которыми был вымощен проход, ощутил под ногой песок. Ну, здравствуй, Арена.

Я, вроде как ступил в круг, но трибуны на мое появление никак не отреагировали. То есть шум, конечно, немного изменился, мне показалось, что он даже немного притих. Но ничего похожего на приветственные крики не было и в помине.

Ну да, меня тут не знают, и воспринимают, как не более, чем очередную жертву, чьи мозги скоро разлетятся во все стороны.

Я стоял, щурясь на солнце, которое заливало песок своим сиянием через прозрачный пластик перекрытий, и разглядывал трибуны.

И тут раздался оглушительный рёв. Многие повскакали с мест, приветствуя своего чемпиона, чёрного качка Пхукунци. Он молодцевато прыгнул на арену, потрясая над головой пудовыми кулаками и начал исполнять какой-то сложный танец — боевой, не иначе.

Пару минут он купался в волнах восторга своих болельщиков и скалился в людоедской улыбке.

Я смотрел на это вот всё и постепенно настраивал себя на то, чтобы отсечь все ненужные звуки и сосредоточиться на приближающейся схватке.

Ко мне откуда-то сзади подбежал мальчишка, одетый в униформу, и сунул в руки боевой укороченный посох — палку из крепкого дерева, около ста тридцати сантиметров длиной и сечением сантиметра три. Укороченный боевой посох.

Он был ещё и утяжелённым, то есть середина была высверлена и залита свинцом. Если таким получить по голове — то мало не покажется…

Но вот на середину арены вышел судья, и скомандовал подойти. И я и мой оппонент двинулись к нему с разных сторон и застыли метрах в пятнадцати друг от друга, на равном расстоянии от судьи.

Тот посмотрел сначала на меня, потом на Пхукунци.

После чего сделал пару шагов назад и широко махнул рукой сверху вниз. И крикнул одно короткое слово:

— Бой!

Песок на арене был сахарно белым, мелким, без камней и посторонних включений. Словно его сквозь сито просеивали.

Целый день он впитывал тепло красного карлика Латоти, и теперь щедро отдавал его обратно волнами дрожащего марева, в котором плавились очертания трибун Колизея Меан-Ка.