Воздух гудел. Он гудел от криков, гудков и визга, стрекота трещёток и от выплёскиваемых толпой эмоций — эти изнеженные аристократы, генетические денди, нувориши и миллионеры с лихорадочным блеском пресыщения в глазах жаждали увидеть, как горячая кровь бойцов прольётся на арену и сделает песок из белого розовым.

Они жаждали зрелища. Яростного, громкого зрелища. Они хотели захлёбываться адреналином и ощутить, как растворится в пространстве душа проигравшего после его смерти.

И их любимец — Бонгади Пхукунци был идеальным убийцей. Мощным, безжалостным, неудержимым.

Они знали это и были уверены, что он не обманет их ожиданий и на этот раз.

Пхукунци стоял шагах в пятнадцати от меня, и даже на таком расстоянии он казался порождением иной, чудовищной физики.

Его мускулатура была не просто развита; она выглядела как насильно внедренная в человеческую форму броня из полированного черного обсидиана. Каждый мускул, каждая связка были вылеплены в гипертрофированном, почти карикатурном совершенстве.

Генмод «Титан». Дорогой биомод для гладиаторов. Бонгади дышал своей необъятной грудью, походившей на кузнечные мехи ровно и размерено. Он был совершенно спокоен, а короткий боевой посох смотрелся в его руках как зубочистка.

Мой собственный посох, заботливо отшлифованный до бархатной гладкости, был чуть тяжелее, чуть длиннее, чем это было необходимо. Я сам попросил устроителей об этом, указав нужные мне размеры. На силу удара это никак не влияло. Просто оружие, которое использовали Джоре, и навыки работы с которым я изучил, немного отличалось от традиционного посоха. Но судьи сочли, что эти отступления от стандарта вполне допустимы.

Глаза Пхукунци были лишены всякой мысли. В них плескалось лишь холодное презрение и уверенность хищника, видящего перед собой дичь. Он был уверен, что без труда сломает меня и тонким слоем размажет по арене. Трибуны были на его стороне. Имя «Бонгади!» катилось по чаше колизея, ударяясь о купол-экраны, где его лицо — идеальная маска ярости — повторялось в десятках ракурсов. На тотализаторах за него давали 1 к 1,25. За меня — 1 к 3. Темная лошадка. Не пойми кто.

Для тех, кто бесновался на трибунах, это лишь добавляло перчинки. Они ждали, что моя кровь скоро с шипением прольётся на горячий песок…

Не успел ещё судья покинуть арену, как раздался голос Пхукунци:

— Смерть! — проорал он и крик этот разнёсся окрест, заставив публику на мгновение умолкнуть. Его голос был рокочущим, низким. И этот его крик прозвучал, как эхо камнепада в тесном ущелье.