Ивняк стоял стеной, отрезая нас от мира. Ночь выдалась светлая. Звёзды холодно мерцали в прорехах между ветвями.

— Скидывай одежку, — бросил я, стягивая через голову рубаху.

Ткань была ещё сырой от росы после ползанья по яру. Я содрал её с себя, как змеиную шкуру, и швырнул на днище «Плясуна». Следом полетели порты. Ночной воздух тут же впился в голое тело мелкими ледяными зубами.

Рядом раздевались остальные. Гнус чертыхался, яростно дёргая мокрые от росы завязки портов.

— Да чтоб тебя… Ярик, у меня узел затянулся! — прошипел он, прыгая на одной ноге и пытаясь удержать равновесие. — А от холода пальцы уже не гнутся.

— Ножом срежь, — негромко хмыкнул с лодки Волк. — Вместе с тем, что мешает. Тебе оно там, под килем, всё равно без надобности. Вода ледяная — сейчас и так всё внутрь втянется.

С берега донёсся сдавленный смешок Бурилома. Гнус огрызнулся, но узел всё-таки победил.

Рыжий молча стянул всё разом и стоял, скрестив руки на груди, — бледный, как берёста, и весь покрытый крупной гусиной кожей.

Я вытащил из-под банки первый глиняный горшок и сковырнул тряпичную затычку.

— Сначала уголь. Втираем в кожу, пока не перестанете блестеть. Он съедает свет, так что ничего не должно от вас не отразится.

Я запустил пятерню в чёрную пыль и провёл по груди. Уголь заскрипел под пальцами, въедаясь в мокрую кожу, забивая поры. Потом руки, живот, ноги, шея, лицо. Кожа стала чёрной. Пыль скрипела на зубах и забивалась в нос.

Затем я открыл второй горшок. В стылый воздух тут же шибануло такой лютой вонью, что даже привычный ко всему Бес отшатнулся.

— А теперь жир. Густо мажьте, не жалейте.

Гнус зачерпнул желтоватую массу, поднёс к лицу, и его аж передёрнуло.

— Твою мать, Ярик… Это ж… Меня от одного духа наизнанку вывернет. Из кого вы это топили? Из дохлых сомов, которые неделю на берегу валялись?

— Из них самых, — спокойно ответил я, щедро зачёрпывая вонючую слизь. — Мажься давай.

Гнус с отвращением шлёпнул жир себе на рёбра. Звук вышел такой, будто здоровую жабу с размаху ударили о камень.