Мы спустились с террасы не торопясь, словно просто решили размять ноги после плотного приема пищи.

Сад у меня шикарный, почти несвойственный Гаване. После Минска и Варшавы мне не захотелось жить среди голой геометрии забора, оттого и появилась эта красота, после того как я и Инна привели в порядок запущенный манговый сад. Это была смесь советской дачи с кубинской привычкой к закрытым, утопленным в зелени проходам. Под навесом, закрывающим от солнца и ветра с залива, стоял круглый столик, рядом висел уличный фонарь с парой ламп в матовых колпаках, а у каменной стенки тихо гудел маломощный кондиционер израильского производства. Я сам переделал его питание через развязку и отдельный фильтр, убрав лишний фон в сети. В касе ни один электрический прибор не работал по штатной схеме.

Я шел последним и уже чувствовал, что разговор уже пошел в другом направлении. До этой минуты Роман Сергеевич был для меня прежде всего старым другом генерала, человеком из послевоенной Европы, живым осколком той эпохи, где многое решалось лицом к лицу, с сигаретой, с пистолетом под мышкой и с переводчиком в соседней комнате. Сейчас, услышав от меня псевдоним «Овация», он внутренне собрался мгновенно. Не дернулся, не нахмурился, не сделал театральной паузы. Просто в его лице исчезло курортное выражение.

— Повтори, — тихо сказал он, когда мы вышли к скамье.

— «Овация», — ответил я. — Источник, сдавший англичанам старое дело по «Кембриджской пятерке» и еще кое-что сверху.

— Где всплыло?

— В кабинете сотрудника MI5 (МИ5). Его зовут Питер Холлоуэй. Он пришел к Бланту, и от его дома мы повели его, а потом ночью наш человек проник в его кабинет и скопировал кое-какие бумаги.

Красовников остановился у гуавы, провел ладонью по шершавому стволу и покачал головой.

— Ну и черт же вас носит по белу свету.

Измайлов сухо усмехнулся.

— Нас уже давно носят не черти, а служба. Тебе знаком этот псевдоним?

— Знаю такой, — ответил Роман Сергеевич. — И, боюсь, намного лучше, чем хотелось бы.