Измайлов наклонился вперед. Даже в садовой темноте было видно, что он моментально встал в стойку.

— Имена?

— Здесь аккуратнее, — сказал Красовников. — Я могу ошибиться на уровне живой памяти, а память в нашей профессии надо проверять. Один шел как бельгиец, второй как австриец. Оба были глубоко законспирированы, оба сидели на разных направлениях, оба провалились в течение сравнительно короткого промежутка. После того провала по столице долго шла глухая злость, однако ясной картины никто не добился.

— И ты считаешь, что «Овация» приложил руку и к ним?

— Считаю, что вероятность высокая. Слишком характерный почерк. Очень выборочный слив. Не лавина. Не паника. Ровно те куски, которые позволяют противнику дотянуться рукой и потом сделать вид, что он до всего дошел сам.

Я молчал, прокручивая в голове услышанное. Месяц назад вся эта история для меня выглядела локальной: старый больной человек, англичане, наблюдение, медицинская диверсия. Сейчас в темноте кубинского сада передо мной вдруг развернулась старая советская рана, вышедшая из Европы, из её архивов, и возможно, из-за действующего крота, который годами умудряется оставаться инкогнито.

— У тебя есть доступ к нужным документам? — спросил Филипп Иванович.

Красовников коротко хмыкнул.

— Если бы не было, я бы не сидел в своем кресле.

— Тогда мне нужен максимум всего, что по нему сохранилось.

— Мне тоже, — ответил Роман Сергеевич. — И после сегодняшнего разговора это нужно уже не только вам на Кубе, а и мне в Москве.

— Передать сможешь?

— Смогу. Однако не по открытому каналу и не одномоментно. Если я вдруг начну шерстить старое дело слишком подробно, меня самого заметят.

— Кто? — спросил я.

Он усмехнулся нехорошо.

— Свои, Костя. Свои всегда замечают быстрее чужих, если полезешь туда, где лежит старый позор.

Со стороны дома донесся женский смех, звон посуды и обрывок какой-то песни с радиоприемника. На секунду весь разговор показался почти нереальным. Куба, сад, запах влажной земли, манго, табак, три счастливые женщины в освещенной гостиной и трое мужчин, которые в эту самую минуту ковыряют гнилую сердцевину старого советского провала. Однако именно в таких условиях самые тяжелые вещи почему-то и произносятся легче всего.

— Роман Сергеевич, — сказал я, — в бумагах Холлоуэя была еще одна фраза. Начальство велело вести «исторические объекты» тихо, без шума и без расширения круга вовлеченных.