— Значит, они сами боятся огласки, — сразу отозвался он. — Хорошо.

— Почему хорошо?

— Испуганный сотрудник делает больше ошибок. Если бы они чувствовали полную уверенность, уже пошла бы широкая проверка, вскрытие старых квартир, тряска соседей, шум по линии прессы, работа через союзников. Раз этого нет, они пока только щупают почву.

Измайлов медленно кивнул.

— Выходит, у нас еще есть зазор по времени.

— Есть, — подтвердил Красовников. — И его надо использовать не на суету, а на точечную работу.

— В двух направлениях, — сказал я. — Кто такой «Овация» и каким способом травили Бланта.

— В трех, — поправил меня Роман Сергеевич. — Есть еще цепочка, кто прикрывает «Овацию» у нас. Такой источник не живет десятилетиями без очень грамотной крыши.

Эта мысль ударила меня особенно неприятно. О самом предателе думать было просто. Предатель — он и есть предатель. Куда тяжелее осознавать, что рядом с ним долгие годы должен был существовать кто-то достаточно умный и влиятельный, чтобы не дать этой тухлой тени раствориться или всплыть раньше времени.

— Ты считаешь, прикрытие в Москве? — спросил Измайлов.

— Или было в Москве, — ответил Красовников. — Или в Вене, в Берлине, в Лондоне, потом перекочевало глубже. Такие конструкции редко держатся на одном человеке. Однако без своего на верхнем уровне подобный источник не доживает до седых волос.

— Значит, выявлять надо очень осторожно, — сказал я.

— Именно, — подтвердил он. — Если рвануть резко, он уйдет в нору, а вместе с ним и все следы.

Мы сидели уже довольно долго. Только листья над головой шуршали от ветра, и где-то за забором коротко и зло лаяла собака. Мне вдруг стало отчетливо ясно, что именно здесь и сейчас, в этом саду, ход моей жизни поворачивается окончательно. До сегодняшнего дня все выглядело цепью ярких, местами дерзких, местами опасных операций. Теперь перед нами появилось нечто куда более серьезное — старый невидимый противник, который умеет находится в глубокой тени, несмотря на смену кабинетов, провалы и смерти, оставаясь фигурой без лица.

— Я одно не понимаю, — сказал я после долгой паузы. — Если «Овация» настолько ценен, зачем англичанам сейчас снова дергать старое дело?

Роман ответил сразу: