Мы вышли на улицу. Мороз ударил в лицо с новой силой — градусов двадцать пять, не меньше, если судить по тому, как мгновенно заледенели ресницы. Небо очистилось, и над крышами Минска сияли яркие, колючие звезды. Луна — почти полная — висела над костелом Святого Иосифа и заливала улицы мертвенным серебристым светом. От этого света снег казался голубым, а тени от домов — черными, как деготь. Воздух был сухой и колючий, каждый вдох царапал горло.

До Юбилейной добрались за пятнадцать минут. У подъезда по–прежнему стояла «Шкода» с откинутым бортом — удивительно, что наличие машины без опознавательных знаков не привлекло внимание «группы захвата». Или ее присутствие сочли незначительным на общем фоне. Тело Марцина исчезло — только темное пятно на снегу и несколько замерзших капель крови напоминали о недавних событиях.

Мы поднялись в квартиру. Валуев запер дверь на засов, проверил окна, задернул плотные шторы. Потом прошел на кухню и тяжело опустился на табурет. Я сел напротив. На столе все еще стояла корзинка с пирожками, которую нам вручила Ядвига.

Я сунул руку под салфетку, нащупал уже остывший пирожок и принялся жевать, практически не чувствуя вкуса. Быстро смолов один, достал второй. Петя некоторое время смотрел на меня, словно на тихого идиота, но потом сам достал угощение и составил мне компанию. Мы молча уничтожали подарок соседки, как говорили в 21 веке — заедали стресс.

— Петя, нам пиздец! — сказал я негромко, когда мы прикончили все пирожки.

В свете керосиновой лампы лицо Валуева казалось вырезанным из темного дерева — резкие черты, глубокие тени под глазами, жесткая складка у рта. Он поднял на меня глаза и усмехнулся. Усмешка получилась кривая, невеселая.

— Согласен, пионер. Это провал. Нас отпустили, но мы теперь засвечены по полной программе. Корф с нас глаз не спустит. За каждым шагом будет следить. Каждый контакт — проверять. Каждое слово — анализировать. Мы не сможем работать. Мы не сможем встречаться с товарищами, не сможем собирать информацию. Миссия, ради которой нас забросили в Минск, фактически провалена. Остается одно — доложить в Центр и запросить эвакуацию. Какое позорище… И недели ведь не прошло…

Я покачал головой.

— Уходить нельзя. Уйти — значит, признать поражение.

— Тогда что? — Петя смотрел на меня в упор. Глаза его, темные, глубоко посаженные, не мигали. — Сидеть и ждать, пока эта сволочь соберет доказательства? Пока Вондерер не сломается и не сдаст нас?