Огонь из кустов захлебнулся. Я видел, как какие-то согнутые фигуры — двое или трое — рванули в глубь леса, петляя между стволами. Ломали ветки, ломились, как стадо лосей. Ишь ты. Профессиональная засада, а отход, как у дилетантов. Нервы сдали.

Капитан вскочил и крикнул:

— За ними!

И тут Степнова ударило.

Он дёрнулся, охнул и осел на землю, схватившись за левое бедро. Я не сразу понял, думал, он всего лишь споткнулся о корень. А уж потом увидел, как между пальцев, стиснувших штанину галифе, проступает тёмное пятно. Последняя пуля из кустов нашла его.

— Николай Николаевич!

Я подхватил его и привалил к берёзе. Спешно осмотрел. Входное чуть выше колена, навылет. Кровь шла густо, но бедренную артерию, вроде, не задело. Или это я хотел так думать. Потому что если задело — остаётся минут десять, не больше.

— Сука, — прохрипел Степнов, глядя в небо широко открытыми глазами. — Всю войну прошёл, ни царапины, а тут…

— Ничего, ничего, Николай Николаевич, ты поправишься. На танцы ходить будешь.

— На какие, к чёрту, танцы? Я женат.

— Вот с женой и пойдёшь. Когда последний раз на танцах-то был? А жена, наверное, вальсы-то любит…

Степнов слабо усмехнулся, скривился от боли и закрыл глаза.

— Эх… Послушал бы тебя, Кочергин… Правда ведь засада была. Тьфу, черт. Старею.

— Не старость это, Николай Николаевич. Горячность.

— Главное, что живы, — он открыл глаза.

— Не все, — тихо сказал я.

Выстрелы стихли. Бандиты ушли в лес. Тишина навалилась оглушительная, какая бывает только после боя, — ватная, в которой каждый звук слышен острее: треск догорающего сена, хруст веток под ногами оперативников, сиплое дыхание раненого капитана. А потом ещё бухнуло несколько раз — это стрельнули пожегшиеся от сена патроны Максима. Труп Бубы горел.

В кустах нашли ещё двоих. Один сидел, привалившись к берёзе, со сложенными на животе руками — пуля вошла ему в шею, и он, видимо, даже не успел понять, что произошло. Второй лежал лицом вниз метрах в пяти подальше — бежал, но не добежал. Три входных отверстия в спине, рубаха побурела от крови. Из-под тела торчал немецкий автомат.

К нам подошёл оперативник. Белый, как мел, глаза пустые, руки трясутся. Снял кепку, прижал к груди и часто моргал.

— Что, Антонов?

— Лёньку и Артёма… — голос у него сел. — Убило. И Янчука тоже.

— Трое, значит, — выдохнул Степнов.

— А в доме что? — спросил я.