г. Зареченск, июнь 1946 года

Темнота отступала волнами. Сначала до меня пробился сильный запах, ядрёный табачный дух вперемешку с перегаром и смрадом. Потом прорезались звуки — пьяный гогот, звон стекла, женский надсадный хохот.

Кажется, ещё прежде, чем открыть глаза, я схватился за грудь — туда, где меня прошили пули. Три пули, одна за другой, я ведь помню боль, и как подкосились ноги, и как асфальт прыгнул в лицо. Но сейчас пальцы нащупали только грубую ткань. А под ней тёплую и вполне себе целую кожу.

Где же кровь? Ни дыр, ни бинтов… Черт побери, как? И рубаха была чужая. В широкую несуразную полоску и мешковатая, явно с чужого плеча. Точно с чужого, я б такую в жизни не надел.

— Ну чё, Кочерга, одыбался? — тряхнул меня за плечо мужик в засаленной тельняшке, с бугристым шрамом через всю левую щёку. — А мы думали, ты ласты склеил. Башкой-то зна-атно приложился.

Я сел, привалившись спиной к спинке жёсткой лавки.

Проморгался.

Нет, это не рай. Ну и, вроде, не ад. Вокруг было… очень антуражно, если можно так сказать про этакий гадюшник.

Натуральный кабак. Прокопчённый потолок, стены, выкрашенные в мутно-зелёный цвет, местами облупились до голой штукатурки. Сизый табачный туман висел стеной и шевелился, будто живой, когда кто-нибудь проходил мимо. Грубые дощатые столы с закусью и пойлом по всему залу. Вместо стульев — лавки, а на полу затоптанная шелуха от семечек и рыбья чешуя.

— Ха, да вы гляньте на Кочергу! — хохотнул второй, с гранёным стаканом в руке, за столом напротив.

Жидкость в стакане была прозрачная, но уж явно это не вода. На столе перед ним стояла чугунная сковорода с жареной картошкой, крупно нарезанное розовое сало и пучок зелёного лука прямо на газете. Почти новой ещё газете «Правда».

— Совсем квёлый Кочерга-то, — продолжал тот, что в тельняшке. — С одного стакана отъехал, перед людьми себя уронил!

Я моргнул. Потом ещё раз. Медленно обвёл взглядом зал.

Тут же крутились девки в длинных несуразных юбках и блузках с кружевными оборками. У одной волосы были закручены в тугие валики, у другой — высоко сплетены в «корзинку», какую я видел разве что на старых фотографиях в бабушкином альбоме. Но глаза подвели они себе — ого-го, а еще этот свекольный румянец на щеках. Хотя, может, и не свекольный, а от самогона.