Отречение Государя Павла Петровича и принятие им полномочий наместника на Востоке наделало в своё время много шуму. Всё было объяснено: Иван Павлович готов к служению царству, сам Павел Петрович сильно устал за столько лет правления, но как-то неуютно всё одно было… Теперь-то попривыкли. Государь-батюшка решил вести дела из нового города, который он пожелал заложить на берегу бухты, названный им же Восточный Золотой Рог.

Город стал ставкой наместника, к нему потянули дороги, телеграфные линии, под крылышко Государя-батюшки отправились многие его старые соратники, не пришедшиеся ко двору новому Царю. Иногда начинали ходить слухи, что Иван Павлович с отцом не в самых лучших отношениях, но они быстро иссякали под фактами большой семейной любви в правящей династии: сам Государь уже несколько раз гостил у родителей, а его венценосная супруга, Государыня-царица Софья Ивановна, дочь французского императора, будучи снова беременна, переехала во Владивосток вместе со своим старшим сыном, наследником-царевичем Павлом.

Павел Петрович не желал оставлять дела и удаляться на отдых, он развил столь высокую активность на новом поприще, что созданное для него наместничество быстро стало центром внимания всего мира, а влияние Государя-батюшки на события в Царстве Русском оказалось сильно больше даже, чем было у покойного Великого князя Таврического. Поэтому-то перспектива карьеры у человека, приблизившегося ко двору Павла Петровича, была очень недурна.

Три дня Чурило исполнял функции царского телеграфиста, а Устин почти не спал, собирая всю необходимую информацию для представления Государю. А вот на четвёртое утро всё изменилось.

— Устиша! Устиша! — бросился к невыспавшемуся прапорщику начальник.

Груцкий только пришёл на службу, не успел даже войти в здание станции.

— Чего ты, Прокопий Севастьянович? — удивился прапорщик, — Сейчас всё сделаю…

— Устиша! Ты же человек неженатый, сирота, опять же! — бормотал Чурило, просто повиснув на молодом офицере, — Тебе не страшно! Даже если казнят, то плакать о тебе некому! Смилуйся! Молю, у меня Марийка не замужем, хозяйство, могилка моей Аннушки, никто о ней не позаботится!

— Ты спятил, что ли, Прокопий Севастьянович? — совершенно ошалел от таких странных речей начальника юноша.

— Возьми всё на себя, молю тебя, Христом Богом! — штабс-капитан явно был в истерике, причину которой ещё предстояло выяснить.

Груцкий мягко отодвинул находящегося, очевидно, не в себе начальника и твёрдо вошёл в дверь станции.

— Так, что у нас там… — пробубнил про себя молодой офицер, проходя в зал, — Боже ты мой!