Алтунин приехал в Москву четвёртого января.

Не по вызову — сам напросился. Написал короткую записку Шапошникову через адъютанта: «Есть материал, который считаю необходимым доложить лично. Прошу десять минут.» Шапошников ответил через сутки: «Завтра в восемнадцать».

Алтунин ехал в Москву из штаба фронта — восемь часов на машине по зимним дорогам. Сидел рядом с водителем, молчал. В портфеле лежала папка — не толстая, листов сорок. Справка, которую он собирал три месяца из разных источников. Капустин. Серебров. Рудаков. Зуев. Воронов. Громов. Евстигнеев и Коршунов — его собственные наблюдения.

Сорок листов об одном лейтенанте.

Алтунин думал о том, правильно ли он делает. Не в смысле — правильно ли тащить это Шапошникову. Правильно ли вообще. Человек воюет, хорошо воюет, командует людьми, держит позиции. Зачем тыкать в него пальцем? Зачем поднимать наверх то, что неизвестно чем закончится?

Потому что война, — говорил он себе. Потому что у нас нет времени ждать, пока правильные люди медленно дорастают до правильных мест. Потому что сорок первый год стоил нам столько, что мы не можем позволить себе ещё одного такого года. А у нас слишком мало людей, которые умеют думать иначе.

Алтунин был честный человек. Не добрый — честный. Разница важная.

Кабинет Шапошникова в Генштабе — не большой, не маленький. Рабочий кабинет человека, который работает здесь по двенадцать — четырнадцать часов в сутки и не думает об интерьере. Карты на стенах, стопки бумаг, два телефона на столе. Форточка приоткрыта — морозный воздух, запах табака.

Шапошников поднял взгляд, когда Алтунин вошёл.

Маршал был немолод — шестьдесят лет, больное сердце, усталость, которую не скрывает никакая выправка. Но в глазах — та особая живость, которая бывает у людей, которые думают быстро и привыкли получать много информации за раз.

— Алтунин, — сказал он. — Садись. Давай что принёс.

Алтунин сел, открыл портфель, положил папку на стол.

— Это справка по лейтенанту Ларину Сергею Ивановичу, — сказал он. — Западный фронт, батальон Рудакова. Сейчас — взвод в сто десятой дивизии.

— Почему лично?

— Потому что материал нестандартный, — сказал Алтунин. — Через обычные каналы он будет лежать три месяца.

Шапошников взял папку. Открыл. Начал читать.