— И скажите Кратову, — добавил Шапошников, — что материалы по лейтенанту Ларину — приоритет. Не срочно. Но приоритет.

— Слушаюсь.

Адъютант ушёл.

Шапошников взял телефон.

Малинин поднял трубку на третьем гудке.

— Малинин.

— Это Шапошников. Ты помнишь разговор с лейтенантом Лариным? Давний, летом еще.

Пауза — секунда, пока Малинин вспоминал.

— Помню. Узловая оборона.

— Правильно. Я хочу, чтобы ты вызвал его снова. Официально, через приказ по армии. Пусть изложит схему письменно. Подробно — с обоснованием, с примерами применения.

— Это несложно, — сказал Малинин. — Он сейчас подо Ржевом.

— Знаю. Найди время между операциями.

— Сделаю. Что-то ещё?

— Посмотри на него, — сказал Шапошников. — Не на схему — на него. Как держится, как говорит. Потом скажешь мне.

— Понял, — сказал Малинин.

Шапошников положил трубку.

Встал, снова подошёл к карте. Ржев на западе, Сталинград на юге. Два огромных кровотечения. Ещё впереди — что-то, что будет решать исход. Курск, может быть. Или что-то раньше.

На такие решения нужны люди, которые думают иначе. Не больше — иначе.

Шапошников смотрел на карту и думал: может, этот лейтенант — один из таких. Может — нет. Кратов проверяет. Малинин посмотрит. Время покажет.

Война — это место, где время стоит дорого.

Маршал вернулся к столу. Взял следующую папку из стопки — там было ещё двадцать вопросов, которые требовали ответа до полуночи.

Лейтенант Ларин подождёт до завтра.

Той же ночью, в восьмистах километрах от Москвы, подо Ржевом, Ларин сидел в блиндаже и смотрел в тетрадь.

Он ничего не знал.

Не знал про папку с сорока листами. Не знал про восемнадцать часов в кабинете Шапошникова, про карандашную пометку на полях. Не знал, что Малинин завтра утром получит приказ его вызвать. Не знал про Кратова, которому сказали «приоритет».

Он знал про взвод — сорок человек, которых принял три недели назад. Знал про позиции к западу, про немецкую оборону, про рельеф. Знал, что подо Ржевом будет долго и плохо — знал это из той жизни, которой больше не было.

Тетрадь была открыта на пустой странице.

Он думал написать что-нибудь. Не рапорт, не схему — просто. Как иногда делал — когда нужно было уложить что-то в слова, чтобы оно перестало беспокоить.

Написал: