Я ещё и проморгаться толком не успел, а тут такие события — только гляди. Ну, я и наблюдал. Те, что в гражданском, сноровисто заламывали руки, вязали, попутно прохлопывая карманы. Одежда на них была под стать обстановке: бесформенные балахонистые штаны с высоким поясом, грубые ботинки, по сравнению с которыми даже кирзачи последних лет показались бы элегантной обувью, и мятые рубахи. Весь гардеробчик в неброских серо-чёрных тонах.

— А ты чего развалился? — гаркнул на меня усатый капитан, и его пронзительные глаза упёрлись в меня, как два ствола. — Встал! Руки держи, чтоб я видел!

Я попробовал встать, но не вышло. Тогда заговорил:

— Я подполковник поли…

И осёкся.

Голос был чужой. Звонкий и молодой, без моей прокуренной хрипотцы и осиплости, нажитой за годы оперской работы. Голос мальчишки, у которого ещё всё впереди.

Руки-то я вскинул по команде — и теперь увидел их сам. Под ногтями въевшаяся чернота, будто у крестьянина, вот только мозолей не было вообще. И шрама старого от ножа на правой кисти тоже нет. Пальцы аккуратные, я бы сказал, музыкальные, хотя и грязные до безобразия.

Я перевёл взгляд на стену. Там висело огромное, засиженное мухами зеркало в потертой резной раме. М-да, какой там тебе подпол — из отражения на меня смотрел скуластый чернявый парень, молоденький и смазливенький. И, в общем-то, вполне себе почти мужик, если подкачаться, но этот хмельной блуждающий взгляд и обноски, в которые он, то есть я, одет — какая-то шальная голытьба. А еще затылок саднил, и когда я машинально потрогал, пальцы нащупали пульсирующую шишку размером с перепелиное яйцо.

От боли я поморщился, то же сделало и лицо в зеркале. Черт! Это был не я. Или теперь… я?

В рот просроченный компот, не сплю, получается. Наркозом тут и не пахло. Боль была реальная, а значит, и всё остальное — тоже. Я в другом теле и в другой эпохе.

Ну здравствуй, жопа, Новый год!

Мысли прервал усатый.

— А ну поднять его, он, видать, наглыкался до помутнения, — рявкнул капитан, ткнув узловатым пальцем в мою сторону.

Ко мне подскочили двое в форме, подхватили под руки и поволокли к выходу. Я старался перебирать ногами, но они заплетались, будто ватные.

Зашибись… Я еще и бухой в хворост.

Однако хмель из головы уходил, как ветром сдувало, будто моё сознание, то, настоящее, взрослое и оперское, выдавливало из этого молодого организма дрянь, которую тот в себя влил. Голова прояснялась с каждым шагом, вот только легче пока от этого не становилось.