Аня сказала, что он пока не говорит, вроде последствия шока. Но это не страшно, нужно просто ещё подождать.

Я подбросил ещё полено в печь. Огонь жадно лизнул кору и затрещал громче. За окном стрекотали цикады, и тёплый ветер доносил с реки запах воды и вечерней свежести.

Я взял бутылку, отпил. Пиво было местное, самодельное — мутноватое, с кислинкой, но холодное. Шесть литровых бутылок стояли в ряд на лавке, и я рассчитывал просидеть в бане до победного, пока не склеюсь.

Отхлебнув ещё, я покосился на дверь. За ней, в узком проёме, торчал хитиновый бок. Володенька обосновался прямо у входа, растянувшись на траве, и никуда не хотел уходить. Огромный, почти как сама баня, он смотрелся дико в этой деревенской обстановке — среди старых яблонь и покосившегося штакетника. Его бока мерно вздымались, и от них волнами шло тепло, смешиваясь с запахом скошенной травы.

Аня, когда увидела его в первый раз после нашего возвращения, почему-то расплакалась. Стояла, прижав ладони к щекам, и слёзы текли сами собой. Я не особо понял такого проявления чувств, но расспрашивать не стал. Позже заметил, как она гладит его по голове, а он, громадина, замирает и тихо гудит, подрагивая маленькими рожками-антеннами. Такое появилось ощущение, что не только он воспринимает её как мать, но и она его — пусть не как сына, но как любимого питомца. На мой взгляд, это было не совсем нормально, но, возможно, сказывались последствия влияния ковчега.

Я ещё отпил пива, убедился, что подкидывать пока не надо, и вышел наружу, в летние сумерки. Подойдя к Володеньке, остановился рядом. Он приоткрыл один глаз — жёлтый, немигающий — и уставился на меня.

В затылке тут же зашебуршилось, и перед глазами возник образ: большой таз, наполненный чем-то густым, парящим, с плавающими кусками рыбы и кружочками моркови. Похлёбка. Уха, если точнее. Аня уже дважды варила ему что-то вроде ухи — самое доступное из того, что было под рукой, — но он никак не мог наесться.

Я хмыкнул, сделал ещё глоток.

— Нету у меня рыбы, — сказал я вслух. — Пива хочешь?

В голове тут же спроецировалось любопытство. Образ-ощущение: приоткрытая дверь в незнакомое. И следом — намек-указ, мягкий, но отчётливый: «Лей в таз. Попробую».

Я допил бутылку, взял следующую и не открывая подошёл к его миске-тазу, что валялся у крыльца. Покосился на Володеньку. Он уже открыл второй глаз и с интересом следил за мной.

— Пиво в таз, — пробормотал я. — Ну-ну.