Я вздохнул, сделал ещё глоток и посмотрел на Володеньку. Тот дремал, разомлев от пива и тепла. Ему не было дела до самолётов, вертолётов и прочей техники. Он был выше всего этого, или скорее, «вне» этого.

Мысли сами собой перетекли к снайперу. Я напряг память, пытаясь выудить имя, — и не смог. А ведь должен знать. Мы ведь столько таскали его, даже общались вроде. Но как зовут? Не помню.

Угрызения совести не мучили. Я понимал: в той ситуации иного выхода не было. Машина перевернулась, танк бил прямой наводкой, дым застилал глаза. Мы бежали, и про него просто никто не вспомнил. Здесь нет ничьей вины. Так бывает.

А вот хитин на шее — это другое. Это повод задуматься. Я видел его ясно: чёрный, блестящий, он пробивался из кожи, как гриб из коры, и полз пластинами к плечу. Откуда? Почему? Подарок ковчега на прощание? Или другая сторона спрятанного в моей крови кода? Я не находил ответа. Перебирал варианты, отбрасывал один за другим, и снова возвращался к тому же: не знаю.

Отхлебнув ещё пива, переключился на болотного деда, ротмистра и молодого. Они всё-таки уснули — прошлой ночью, не сговариваясь, просто вырубились от усталости. Я ждал, что они исчезнут. Что их затянет обратно в болотный мир, едва они закроют глаза. Но они проснулись здесь. И это радовало, ибо это был ещё один признак «мертвости» ковчега. Ещё одно подтверждение, что всё кончилось.

Я попытался вспомнить, как зовут молодого. Напряг память, но ничего не вспоминалось. То ли я и не знал никогда, то ли знал, но забыл. В последнее время с памятью у меня стало совсем туго, особенно после эпопеи с вынужденным администраторством.

Я допил бутылку, поставил её на лавку и поднялся. Володенька дёрнул ухом, но не проснулся. Я зашёл в предбанник, подхватив охапку берёзовых чурок. Присев у печи, открыл дверцу, подбросил три полена, поправил кочергой, закрыл. Печь благодарно загудела, принимая новую пищу.

Заглянул в баню. Термометр висел на стене, старый, с треснувшим стеклом. Я прищурился, вглядываясь в красную полоску. Восемьдесят. Ещё немного — и можно идти. Света в бане не было, только то, что просачивалось сквозь маленькое окошко под потолком.

Неприятно, да. Я успел уже заново привыкнуть к комфорту, но так сейчас у всех. Немцы разбомбили всё, что мы строили, — словно специально целились. Гидроэлектростанцию на реке разнесли прямым попаданием, трансформаторы часть сгорели, часть серьёзно посекло осколками. Теперь вечерами жгли керосиновые лампы, свечи, лучину, кто что нашёл.