— За стенкой стояли, — кивнул Вершинин. — Каждое слово слышали. Про убийцу — слышали. Про стилет — слышали. Про отравление в камере и поджог трактира, про купленную стражу, серых плащей, которые собирались детей-курьеров лупить, — тоже слышали.

Он загибал пальцы, и с каждым загнутым пальцем Белозёров становился бледнее.

— Этого хватит на верёвку в любом городе державы, если мы подтвердим, а мы подтвердим. Не отвертишься.

Белозёров оглянулся на Демьяна. Начальник охраны сидел на козлах. Двое людей Вершинина стояли по бокам от него, положив руки на рукояти мечей. Демьян не двигался. Он был тупой, но не настолько тупой, чтобы дёргаться, когда вокруг десять вооружённых людей.

— Что вам нужно? — повторил Белозёров.

Вершинин посмотрел на телегу.

— Сашка просил построить школу и приют. Помнишь? Мы обещали найти деньги. Совет Господ слово держит. Только вот деньги в городской казне считать — дело долгое. А тут ты сам их собрал, упаковал и на тракт вывез. Удобно, Еремей Захарович. Прямо как в руки подал.

Белозёров понял.

— Нет, — прошептал он. — Нет, вы не посмеете. Это моё золото. Моё!

— Твоё? — Голицын вышел вперёд, и его мёртвые глаза уставились на Белозёрова в упор. — Откатами с ярмарок — твоё? Взятками от купцов — твоё? Слезами Города, который ты доил как корову, — твоё?

Белозёров открыл рот и закрыл. Голицын стоял перед ним, и от этого тихого человека с мёртвым взглядом веяло такой неподъёмной силой, что хотелось отступить, вжаться в телегу, провалиться в грязь.

— Разгружайте, — бросил Вершинин через плечо, и люди в кожаных доспехах деловито, без суеты полезли в телегу. Рогожа полетела на землю, мешки с соломой — следом. Сундук с золотом подняли вчетвером, крякнув от тяжести, и понесли к передней повозке. Маленький сундучок с камнями подхватил один человек и передал Голицыну. Тот открыл, заглянул внутрь, кивнул и захлопнул крышку.

Всё заняло минуты три. Они работали быстро, слаженно, как будто репетировали.

Белозёров стоял в грязи и смотрел, как его золото перетаскивают в чужие повозки. Кинжал висел в безвольно опущенной руке. Дождь заливал лицо.

Когда последний сундук лёг на чужую повозку, Вершинин подошёл к Белозёрову и заглянул ему в лицо.

— Беги, Еремей, — сказал он тихо. В его голосе не было ни злобы, ни торжества. — Беги быстро и не оглядывайся. Завтра на рассвете Совет Господ объявит, что посадник Вольного города оказался казнокрадом, бросил свой пост и позорно сбежал под покровом ночи. Твоё кресло уже пустое, Еремей.

Он помолчал и добавил ещё тише: