А из темноты по обе стороны дороги, выступали люди. Десять, может, двенадцать. В кожаных доспехах, с оружием. Двигались слаженно, молча, как волчья стая, берущая добычу в кольцо.

У Белозёрова оборвалось внутри.

— Демьян! — крикнул он. — Разворачивай!

Но Демьян сидел на козлах неподвижно. Потому что сзади, со стороны ворот, дорогу тоже перекрыли.

Белозёров выхватил кинжал и полез из телеги. Ноги увязли в грязи по щиколотку, дождь хлестнул по лицу, и он заморгал, пытаясь разглядеть хоть что-то в темноте.

— Стоять! — рявкнул он, выставив клинок перед собой. — Я посадник Вольного города! Кто посмел…

— Бывший посадник, — произнёс знакомый голос из темноты.

Из-за передней повозки вышли двое. Первого Белозёров узнал сразу — Илья Петрович Вершинин. Лис, чьи руки были в каждом крупном деле города последние тридцать лет. В дорожном плаще поверх дорогого кафтана, без оружия, с лёгкой улыбкой на тонких губах. За ним — Дмитрий Фомич Голицын.

Белозёров почувствовал, как немеют пальцы на рукояти кинжала.

— Вершинин, — выдавил он. — Какого чёрта?

— Еремей Захарович, — Вершинин подошёл на три шага и остановился. Руки его были сложены за спиной, голова чуть наклонена. — Куда же ты в такую непогоду? Ночь, дождь, грязь. Простудишься, не дай бог.

— Не твоё дело, — Белозёров крутил головой, пытаясь сосчитать людей. — Я свободный человек. Еду, куда хочу.

— Свободный, — повторил Вершинин задумчиво. — Конечно, свободный. Только вот какая незадача, Еремей Захарович. Свободный человек обычно не грузит золото в телегу посреди ночи и не бежит через Северные ворота, как крыса с тонущего корабля.

Белозёров дёрнулся.

— Откуда ты…

— Десятник на воротах, — подсказал Голицын из-за плеча Вершинина. — Ты его купил месяц назад, а мы купили его вчера. Недорого, кстати. Ты переплатил.

Белозёров медленно опустил кинжал. Руки тряслись, и он надеялся, что в темноте этого не видно.

— Чего вы хотите? — спросил он, и голос его скрипнул.

Вершинин помолчал, глядя на него с той самой улыбкой, от которой у Белозёрова всегда сводило зубы.

— Помнишь разговор в кабинете Михаила Игнатьевича, Еремей? — спросил он мягко. — Ты тогда перед Вевериным сидел, каялся, грехи признавал. Трогательно было, душевно. Мы с Дмитрием Фомичом прямо растрогались.

Белозёров побледнел.

— Вы…