— Ага. С твоими-то плечами, — Бурилом невесело хмыкнул. — Ты б на плотике этом развалился, как медведь на кувшинке. А под якорной цепью застрял бы так, что пришлось бы топором вырубать.

— Зато я не сдрейфил бы.

— А кто сдрейфил?

Волк промолчал. Крыть было нечем. Никто не сдрейфил. Все четверо ушли в чёрную, ледяную воду молча, без нытья и долгих прощаний. Даже Гнус, которого в ватаге обычно затыкали через слово, на этот раз только тяжело сглотнул и молча канул в темноту.

— Пацаны юркие, — сказал Бурилом, глядя на мерцающие вдалеке огни княжьего порта. — Худые, жилистые. Между сваями проскочат, как налимы, а мы с тобой — коряги старые. Наше дело — потом.

— Потом, — Волк зло сплюнул за борт. — Не люблю «потом». Люблю «сейчас».

— Все любят «сейчас», но «сейчас» там Малёк решает.

Волк медленно повернул голову. В темноте тускло блеснули его глаза.

— Малёк, — повторил он, и в голосе его не было ни привычной насмешки, ни высокомерия. — Ты его всё ещё Мальком зовёшь, Атаман?

— А как звать?

— Не знаю, но «малёк» — это когда пацан за старшими хвостом бегает и учится сопли рукавом подбирать. А этот засранец нам корабль переделал, хреновину эту выдумал корабли на берег вытягивать, громовую смесь сварил и сейчас со смесью на пузе плывёт княжий флот на дно пускать. Какой он, к лешему, Малёк?

Бурилом не ответил. Только крепче стиснул потесь.

Волк прав. Он давно уже был прав, и Бурилом давно это понял — с того самого дня, когда тощий, заморенный пацан с глазами старика встал на руль и провёл их через Змеиные зубы вслепую. Тогда это ещё можно было списать на удачу, на бешеный фарт, на колдовской Дар, но потом был купец, косые паруса, «Навь». И громовая смесь.

Ярик — голова, которая мыслит так, как ни у кого в ватаге. Даже у самого Бурилома.

— Он — свой, — тихо сказал Атаман. — Давно свой. И если сегодня не вернётся…

Он не закончил. Не потому, что побоялся сказать, а потому, что язык не повернулся. Есть слова, которые лучше не выпускать в ночь. Ночь слышит.

Волк кивнул и снова отвернулся к воде. Его пальцы продолжили свой танец на древке топора.

Тишина стояла такая, что было слышно, как далеко на пирсах порта переругивается ночная стража.

Бурилом напряжённо ждал.

А потом ночь разорвало пополам.