— Не знаю, — сказал Рудаков. — Он не говорит. Но документов просит регулярно.

— Это хорошо или плохо?

— Это значит — интересно ему, — сказал Рудаков. — А когда интересно умному человеку — обычно хорошо.

Погоны пришились вечером двадцать четвёртого.

Я пришивал сам — иголка с ниткой, руки ещё не совсем слушались с правой стороны после плеча, но справился. Старшина дал два кубика на петлицы — молча, без лишних слов. Старшина был человеком основательным, который считал, что слова — лишние там, где есть дело.

Петров смотрел, как я пришиваю.

— Дать помочь?

— Справлюсь.

— Вы правой рукой, — сказал он. — Плохо ещё.

— Нормально уже.

— Дайте помогу.

Я отдал. Он пришивал аккуратно — я смотрел. Хорошая строчка, ровная.

— Откуда умеешь?

— Мать учила, — сказал он. — Говорила: мужчина должен уметь пришить пуговицу.

— Разумная мать.

— Разумная, — согласился он. — Я думаю о ней.

— Знаю.

— Она не знает, где я, — сказал Петров. — Письмо не писал месяца три.

— Напиши.

— Что писать?

— Что жив, — сказал я. — Этого достаточно.

Он думал.

— Это правда достаточно, — сказал он. — Она именно это и хочет знать.

— Именно.

Он закончил пришивать, вернул гимнастёрку.

— Товарищ лейтенант.

— Да.

— Вы написали кому-нибудь? Домой?

Я думал секунду.

— Некому писать, — сказал я.

Он смотрел на меня.

— Никого?

— Никого.

— Это… — Он не закончил.

— Ничего, — сказал я. — У меня есть вы все.

Он понял это правильно — не как жалость к себе, а как констатацию. Принял. Кивнул.

— Хорошо, что есть мы, — сказал он.

— Хорошо, — согласился я.

Тридцать первого декабря немцы молчали.

Это было неожиданно — они могли стрелять, могли не стрелять, на Новый год обычно не соблюдали никаких перемирий. Но в ту ночь молчали. Может, устали. Может, праздновали сами по себе. Может — просто так вышло.

Наши тоже молчали — приказа не было, и люди сами, как-то сами по себе, взяли паузу.

Около одиннадцати я вышел из блиндажа.