— Знал. — Пауза. — Он сначала раздражал. Всё время с блокнотом, всё время спрашивает. Потом привык. Потом — хорошо стало, что он есть. — Пауза. — Потом — не стало.

Капустин молчал.

— Такое бывает, — сказал он наконец.

— Бывает, — согласился Огурцов. — Часто.

Мы сидели втроём. Печка потрескивала. Снаружи темнело — январские сумерки, быстрые и плотные.

— Ларин, — сказал Огурцов.

— Да.

— Петров спрашивал — когда Капустин приедет, можно зайти?

Я посмотрел на Капустина. Тот кивнул.

— Пусть заходит.

Петров вошёл — осторожно, как входят в чужое пространство. Увидел Капустина, остановился.

— Здравия желаю, — сказал он.

— Петров? — спросил Капустин.

— Так точно.

Капустин смотрел на него несколько секунд.

— Помню тебя, — сказал он. — Теплушка у Бреста. Ты сидел в углу и держал винтовку поперёк коленей.

Петров не ожидал этого.

— Помните?

— Помню, — сказал Капустин. — Я всех помню. — Помолчал. — Ты стал другим.

— Научился, — сказал Петров. И после паузы добавил — тихо, без пафоса: — Он учил.

— Я знаю, — сказал Капустин.

Петров сел рядом с Огурцовым. Они смотрели на Капустина с тем похожим выражением — спокойным, без восхищения, но с признанием. Как смотрят на человека, чья ценность понятна без объяснений.

Я смотрел на всех троих и думал странную мещь.

Июнь сорок первого — теплушка, тридцать семь человек, никто из которых не знал меня. Теперь — этот блиндаж, эти люди. Капустин, который запустил всё. Огурцов, который наблюдает за мной, потому что решил, что нужно. Петров, который вырос из мальчика в бойца.

Я не планировал ни одного из этих людей. Они просто оказались рядом.

Может, это и есть то, чего не хватало в той жизни, которой больше нет. Не задачи и не война. Люди, которые рядом.

Капустин уехал поздно — почти в полночь. Связной приехал за ним: штаб требовал назад.

Мы стояли у машины — вдвоём, остальные ушли.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Сорок второй будет тяжёлый.

— Знаю.

— Тяжелее, чем сорок первый, — сказал он. — Если такое возможно.

— Возможно, — сказал я.

— Ты держись.

— И ты, — сказал я.

Он посмотрел на меня — долго, в темноте, в январский мороз.

— Ларин. Тот документ, который я написал. Личный.

— Да.

— Я думаю отправить его всё-таки. В штаб армии, через Малинина.