— Зачем?

— Потому что там написано важное, — сказал он. — Не про тебя. Про то, как нужно думать о войне. Про то, чему ты учишь — может, сам не зная что учишь. Это должно быть записано.

— «То, что не записано — не существует», — сказал я.

— Зуев?

— Зуев.

Капустин молчал секунду.

— Умный был человек.

— Умный.

— Хорошо, что успел написать, что успел.

Он сел в машину. Дверца закрылась. Мотор кашлянул, завёлся — тот же звук, что утром, только в обратную сторону.

Я стоял и смотрел, пока фары не скрылись за поворотом.

Тридцать два месяца впереди.

Капустин сказал: тяжелее сорок первого. Он не знал, насколько прав.

Я знал.

Но я также знал — и это было важнее — что эти трое людей, которые сейчас спали в блиндажах вокруг, доживут. Я решил это как задачу, а не как надежду.

Задачи решаются.

Я пошёл обратно.

Рябов принял меня девятого января.

Не официально — неофициально. Позвал вечером, когда уже стемнело, в свой блиндаж. Там было тесно: стол, две лавки, карта на стене, печка в углу. Пахло табаком и хвойной смолой от свежих брёвен.

На столе стоял чайник и два стакана. Никакого алкоголя — Рябов, как я узнал потом, не пил совсем. Не из принципа — из расчёта: говорил, что голова нужна всегда.

Он сидел и смотрел на меня, пока я входил. Просто смотрел — без приветствия, без «садись». Просто смотрел и оценивал.

Я сел сам.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Ты лейтенант с декабря. До этого — младший сержант с сентября. До этого — ефрейтор.

— Так точно.

— Военное образование?

— Нет.

— Училище?

— Нет.

— Курсы?

— Нет.

Рябов смотрел на меня. Лицо у него было такое, каким бывает, когда человек уже принял решение и теперь проверяет, правильное ли оно.

— Семь классов образования из Воронежа, — сказал он.

— По документам.

— По документам, — повторил он. Медленно, как пробует слова на вкус. — Ты сказал «по документам». Не «да».

Я смотрел на него.

— Сказал, — согласился я.

Рябов взял чайник, налил в оба стакана. Подвинул один ко мне.